Дедушка озирается. Не выпуская из руки топорика, утирает пот с
покрасневшего лица, неожиданно пригибается и всей пятерней левой руки
ухватывается за одинокий куст рододендрона. Обхватив клешнятыми пальцами все
ветки, он натягивает их в кулаке, как натягивают поводья, и теперь уверенно
свешивается в сторону свежих зарослей. Небольшого роста, гибкий, сейчас он
похож на ладного подростка, решившего побаловаться над обрывом.
Прежде чем добраться до зарослей, ему нужно перерубить толщиной с
веревку ежевичную плеть. Я всем телом чувствую, до чего ему неудобно стоять,
свесившись на одной руке и вытянутой другой, едва доставая, тюкать по
упругой ежевичной плети. Топорик все время отскакивает, да и удар не тот.
-- Дедушка, не перерубливается, -- говорю я ему сверху, давая ему
возможность почетного отступления.
Дедушка молча продолжат бить по пружинящей плети, а потом говорит,
сообразуя свой ответ с ударами топорика:
-- Перерубится... Куда ей деться? Перерубится...
И снова тюкает топорик. Я смотрю и начинаю понимать, что в самом деле
некуда ей деться. Если б она могла куда-нибудь деться, может быть, дедушка и
не угнался бы за ней. А так ей некуда деться. А раз некуда деться, он так и
будет ее рубить целый день, а то и два, а то и больше. Мне представляется,
как я ему сюда ношу обед, ужин, завтрак, а он все рубит и рубит, потому что деться-то ей некуда.
И ежевичная плеть, кажется, тоже начинает понимать, что она напрасно
сопротивлялась. С каждым ударом она все меньше и меньше пружинит, все
безвольней опадает под топориком, следы от лезвия все глубже входят в нее.
Сейчас она распадется. А дедушка все рубит и рубит. Теперь я надеюсь, что
дедушка, не рассчитав последнего удара, шлепнется сам или хотя бы врежет
лезвие топорика в каменистую землю. Но плеть распадается, дедушка не падает
сам и топорик успевает остановить.
Мне скучно, а тут еще комары заедают. Я босой и в коротких штанах, так
что они мне все ноги обкусали. Время от времени я до крови расчесываю укусы
или бью по ногам хлесткой веткой ореха. Ветка обжигает ноги. Я хлещу и хлещу
их с каким-то остервенелым наслаждением.
Потом я забываюсь и начинаю выслеживать отдельных комаров. Вот один сел
мне на руку. Слегка поерзал, прилаживаясь к местности, высунул хоботок и
стал просовывать его между порами. Хоботок сначала даже слегка загнулся -видно, не туда попал, но потом дошел до крови и тоненькой болью притронулся к ней.
И вот он сидит на моей руке и посасывает мою кровь, а я все терплю,
сдерживаю раздражение и смотрю, как постепенно у него живот розовеет от моей
крови, раздувается, раздувается и делается багровым.
Но вот он с трудом
вытаскивает свой хоботок, растопыривает крылья, словно сыто потягивается,
готовясь улететь, но тут я его -- хлоп! На месте зудящей боли кровавое
пятнышко. Вот он, сладостный бальзам мести! Я размазываю, я втираю труп врага в рану, нанесенную им.
Но иногда, стараясь сделать бальзам мести еще сладостней, я слишком
запаздываю с ударом, и комар преспокойно улетает. И тогда в ярости я хватаю
ветку и изо всех сил нахлестываю свои ноги -пропадите вы пропадом, паразиты!
Дедушка замечает, как я отбиваюсь от комаров, и я чувствую, что на
губах у него промелькнула презрительная усмешка.
-- Знаешь, как больно, -- говорю я ему, уязвленный этой усмешкой, -тебе хорошо, ты в брюках...
Дедушка, усмехаясь, вытягивает из кустарника подрубленный стебель. Тот
сопротивляется, гнется, путается ветками в колючках ежевики.
-- Как-то приходит Аслан, -- начинает дедушка без всякого
предупреждения, -- к своему другу. Видит -- тот лежит в постели.
"Ты что?” -- спрашивает Аслан.
"Да вот ногу мне прострелили, -- отвечает друг, -- придется полежать... "
"Тьфу ты! -- рассердился Аслан. -- Век не буду в твоем доме. Я думал,
его лихорадка скрутила, а он улегся из-за какой-то пули". И ушел.
-- Вот какие люди были, -- говорит дедушка и перебрасывает мне длинный зеленый прут, -- а ты -- комары.
И снова застучал топориком. Ну что ты ему скажешь? Ну хорошо, думаю я,
я знаю, что раньше в наших краях бывала такая лихорадка, что люди от нее
часто умирали. Но почему человек, которому прострелили ногу, не может
полежать в постели, пока у него рана не заживет?
Этого я никак не могу
понять. Может, этот самый Аслан знаменитый абрек и
ему что градина по
голове, что пуля -- один черт.
-- Дедушка, он что, был великий абрек? -- спрашиваю
я.
-- Ты про кого? -- оборачивает дедушка ко мне свое горбоносое, немного свирепое лицо.
-- Да про Аслана, про кого еще, -- говорю я.
-- Какой он, к черту, абрек. Он был хороший хозяин, а не какой-то там абрек.
И снова затюкал топориком. Опять какая-то ерунда получается.
По-дедушкиному выходит, что абрек, то есть герой и
мститель, хуже какого-то
хозяйчика.
-- Да ты сам видел когда-нибудь абреков?! -- кричу я
ему.
С дедушкой я говорю почти как с равным, словно чувствую, что мы с ним
на одинаковом расстоянии от середины жизни, хотя и по разные стороны от нее...
-- Чтоб ты столько коз имел, сколько добра они у меня пережрали, -отвечает дедушка, не отрываясь от своего дела.
