мы и мусульманство, по правде сказать, из-за этого приняли. Нас царь
предлагал охристьянить, да мы отказались. Смотрите, турки, мы еще к царю
можем податься", -- припугивают наши.
"Так чего же вы раньше не подались?" -- удивляются турки.
"Оттого не подались, -- отвечают наши, -- что у царя Сибирь слишком
далеко раскинулась и холодная слишком. А мы, абхазцы,
любим, когда тепло, а
когда холодно, мы не любим".
"Да вам-то что, что Сибирь далеко раскинулась?" -удивляются турки.
"А то, что, -- отвечают наши, -- у нас обычай такой -- арестованных
родственников навещать, передачи им передавать, чтобы они духом не падали. А
в Сибирь и на хорошей лошади за месяц не доедешь. Так что сколько ни вези
передач, сам по дороге слопаешь. Мы и прошение писали через нашего писаря,
чтобы для абхазцев Сибирь устроили в Абхазии. Мы даже котловину себе выбрали
хорошую, безвыходную. И стражникам удобно -- бежать некуда. И нам хорошо -подъехал на лошади и катай себе вниз что вяленое мясо, что сыр, что чурек".
"Ну и что вам царь ответил?" -- удивляются турки.
"В том-то и дело, что не ответил, -- говорят наши,
-- то ли писарю мало
дали за прошение, то ли царь не захотел Сибирь передвигать... "
Тут турки стали между собой переговариваться, а потом один из них спрашивает:
"Скажите нам, только честно. Правда, что русские снег едят?"
"Спьяну, может быть, -- отвечают наши честно, -- а так -- нет".
"Ну, тогда селитесь, разводите коз и больше нас не заговаривайте", -решают турки.
"Если вы нас здесь поселите, -- все-таки приторговываются наши, -- мы,
пожалуй, сбросим мусульманство, нам оно ни к чему... "
"Ну и сбрасывайте, -- обижаются турки, -- мы и без вас обойдемся".
"А тогда почему на пароходе нас кормили белым хлебом да пловом? -допытываются наши. -- Нам очень понравилась такая пища... "
"Это была политика", -- отвечают турки.
"Так куда ж она делась, если была? -- удивляются наши. -- Пусть она еще побудет".
"Теперь ее нет, -- отвечают турки. -- Раз вы приехали, кончилась политика... "
Но наши не поверили, что кончилась политика, они решили, что турецкие писаря припрятали ее для себя.
"Если так, мы будем жаловаться султану", -пригрозили наши.
"Что вы! -- закричали турки. -- В Турции жаловаться нельзя, в Турции за это убивают".
"Ну тогда, -- говорят наши, -- мы будем воровать, нам ничего не остается... "
"Что вы! -- совсем испугались турки. -- В Турции воровать тоже нельзя".
"Ну, если в Турции ничего нельзя, -- отвечают наши, -- везите нас
обратно, только чтобы по дороге кормили пловом и белым хлебом, а про инжир
даже не заикайтесь, потому что мы его все равно в море побросаем".
Но турки нас обратно не повезли, а сами наши дорогу найти не могли,
потому что море следов не оставляет. Тут приуныли наши и стали расселяться
по всей Турции, а кто и дальше пошел -- в Арабистан, а многие в турецкую
полицию служить пошли. И хорошо служили, потому что нашим приятно было над
турками власть держать, хотя бы через полицию. А я через год так затосковал
по нашим местам, что нанялся на фелюгу к одному бандиту, и он меня привез в
Батум, а оттуда я пешком дошел до нашего села.
Дедушка замолкает и, глядя куда-то далеко-далеко, что-то напевает, а у
меня перед глазами проносятся странные видения дедушкиного рассказа...
-- Вот так, -- говорит дедушка и, взяв в руки чувяк, разминает его
перед тем, как надеть на ногу, -- обманывать обманывали, а насильно из нашего села не угоняли...
Я смотрю на крупные ступни дедушкиных ног, на их какое-то особое,
отчетливое строение. На каждой ноге следующий за большим палец крупнее
большого и как бы налезает на него. Я знаю, что такие ступни никогда не
бывают у городских людей, только почему-то у деревенских. Гораздо позже
точно такие же ноги я замечал на старинных картинах с библейским сюжетом -крестьянские ноги апостолов и пророков.
Надев чувяки, дедушка легко встает и раскладывает прутья в две кучи -одну, совсем маленькую, для меня и огромную для себя.
-- Дедушка, я больше донесу, -- говорю я, -- давай еще...
-- Хватит, -- бормочет дед и, обломав гибкую вершину орехового прута,
скручивает ее, перебирая сильными пальцами, как будто веревку сучит.
Размочалив ее как следует в руках, он просовывает ее под свои прутья,
стягивает узел, ногой прижимает к земле всю вязанку, снова стягивает
освободившийся узел и замысловато просовывает концы в
самую гущу прутьев,
так, чтобы они не выскочили.
Покамест он этим занимается, я стою и жду, положив поперек шеи дедушкин
посох и перевалив через него руки. Получается, вроде висишь на самом себе.
Очень удобно.
-- Однажды, -- говорит дед, сопя над вязанкой, -- когда строили
кодорскую дорогу, пришли к русскому инженеру наниматься местные жители.
Инженер выслушал их, оглядел и сказал:
-- "Всех беру, кроме этого... "
Дед кивает, как бы показывая на отвергнутого работника.
-- Дедушка, а почему он его не взял? -- спрашиваю я. -- Потому, что он стоял, как ты, -- показывает дедушка глазами на палку.
-- А разве так нельзя стоять? -- спрашиваю я и на всякий случай все-таки убираю палку с шеи.
-- Можно, -- отвечает дед, не подымая головы, -да только кто так
