котолок старого вояки, в котором, помешивая ложкой, готовил свою нехитрую
любовную похлебку. Так что это он, а не ты подвинулся, давая тебе место у
костра, правда при этом не переставая помешивать ложкой в котелке. И что с того, что ты раньше его заметил этот костер и даже, вернее, он сам тебя
заметил и даже подмигнул тебе издали язычками своего пламени, -- сейчас вы
оба греетесь возле него, и ничего в этом плохого нет.
Так думал я, принимая временное равновесие сил за гармонию. Рано или
поздно соперничество или нечто в этом роде должно было
возникнуть. И оно
возникло.
Как-то само собой получилось, что во время наших совместных прогулок
все легкие дорожные траты, как-то: выпить воды, съесть мороженое, пройти в
парк, а иногда и в кино, -- правда, это было очень редко, -- капитан сразу же взял на себя.
В первое время, когда я в таких случаях вынимал свой редкий рубль, он и
она с такой настойчивостью всучивали мне его назад, что вскоре я перестал
обращать на это внимание, ибо ни к чему так быстро не привыкает человек, как к дармовому угощению.
Однажды, когда он угощал нашу общую возлюбленную виноградным соком, а
мы с ее сестрой скромно стояли рядом, он кивнул в нашу сторону и сказал:
-- Налетайте, Чарли угощает.
Это прозвучало как-то хамовато. Теперь-то я уверен, что он не хотел
этой своей шуткой оскорбить или унизить меня, но тогда я почувствовал жгучий
стыд и впервые враждебность к этому славному парню.
Самое главное, что я никак не мог отказаться, предчувствуя неумные и
громоздкие последствия своего отказа, тем более что сок уже был разлит по
стаканам и, что особенно удивительно, выпить его мне все-таки хотелось, и даже как бы еще сильней.
А хуже всего было то, что, когда он произнес эту свою шутку богатого
гуляки, я заметил, что она улыбнулась в уже пригубленный стакан, и
улыбнулась довольно язвительно. Это очень неприятно кольнуло меня, и потом я
много раз вспоминал эту улыбку, пока в конце концов однажды не решил, что, в
сущности, никакой улыбки не было, а был эффект прохождения света сквозь
стекло и жидкость, придавший ее губам этот предательский излом.
Но самое ужасное, пожалуй, заключалось в том, что мы уже договорились
идти в кино, а денег у меня, как назло, не было. Теперь, в создавшихся
условиях, идти в кино на его счет я никак не мог. Но и прямо отказаться было
как-то неловко, беспричинно, потому что, отказавшись, надо было их покинуть, чего мне не хотелось.
Разумеется, и до этого мне иногда приходило в голову, что не стоит
пользоваться его денежными услугами, хотя, повторяю, услуги эти были
достаточно ничтожны. Но в том легком состоянии эфирного опьянения, в котором
я беспрерывно находился с тех пор, как подошел к ним и мы стали встречаться,
я как-то привык воспринимать все это как мужское одолжение, мол, сегодня ты
угощаешь, а завтра я, хотя это завтра все время откладывалось на непредвидимые времена.
Кроме того, приходил и другой оттенок оценки положения, я его нарочно
не додумывал до конца, чувствуя, что он не слишком благородного свойства. Но
такая оценка иногда легким контуром вставала перед моим мысленным взором, и
умолчать о ней я теперь не вправе. Суть ее состоит в том, что мне казалось,
а возможно, начало казаться с некоторых пор, что мы с ней в известной мере
делаем одолжение, допуская его в наше общество, за
что он расплачивается
мелкими материальными услугами.
Конечно, если уж еще дальше продолжать это сравнение с костром, я,
разумеется, не ревновал за то, что он присел к моему костру. Но, черт
подери, я же знал, что горит-то он все-таки для меня, что то самое
замечательное письмо, может, и написано было пылающим прутиком, выхваченным из этого костра?!
В том, что такого письма и вообще любовного письма она не могла
написать другому, я не только не сомневался, но и вообще был уверен, что,
раз в жизни написав такое письмо, человек всю остальную жизнь только и
делает, что служит этому письму, хватило бы только сил удержаться на его
уровне, а о чем другом и думать немыслимо.
И вдруг эта небрежная фраза насчет Чарли, который всех угощает. По
дороге между киоском и летним кинотеатром, куда мы шли, я только и думал,
как с достоинством увернуться от его новой благотворительности, и никак ничего не мог сообразить.
В те годы в наших кинотеатрах крутили почти все время трофейные фильмы.
Как правило, это были оперы или пасторальные истории с бесконечными
песенками или неуклюжие ревю с цветущими "герлс", широкобедрыми и мясистыми,
как голландские коровы, разумеется, если голландские коровы именно такие.
Много лет спустя я пришел к убеждению, что эти трофейные фильмы ничего,
кроме вкуса руководителей рейха, не выражали.
Как раз один из таких фильмов нам предстояло посмотреть. Назывался он
"Не забывай меня" с жирным и сладкогласым Джильи в главной роли. Как и
всякий житель провинциального города, я хотя еще и не видел картины, но уже
из рассказов знал о ее содержании. Надо признаться, что голос Джильи мне
нравился, особенно если слушать его, не слишком обращая внимания на экран.
Мы приближались к кинотеатру, и я с ужасом чувствовал, что через десять
