танцевать. Она просто сидела рядом, и мы о чем-нибудь говорили или, что было еще приятней, молчали. Изредка ее кто-нибудь догадывался пригласить, изредка
потому, что обычно посетители танцплощадки принимали ее за мою девушку.
Так мы сидели и в этот вечер, ни о чем не подозревая. Но вот проходит
один, второй, третий танец, а наших все нет.
-- Куда они делись? -- говорю я, заглядывая в глаза сестре.
-- А я знаю? -- отвечает она и, пожав плечами, смотрит на меня своими сонными под нежными веками глазами.
-- Давай обойдем, -- киваю я на танцплощадку.
-- Мне что, давай, -- говорит она и, пожав плечами, встает со скамейки.
Мы обходим бурлящий круг танцплощадки, я стараюсь высмотреть все
танцующие пары и вижу, что их нигде нет. Я чувствую, как тошнотное уныние охватывает меня.
-- Может, они в тир зашли? -- говорю я неуверенно. Она пожимает
плечами, и мы направляемся в тир. Тир пуст.
Заведующий, опершись спиной о
стойку и глядя в зеркальце, шлепает в мишень из
воздушного ружья пулю за
пулей. Вот уже четвертая в десятке.
-- Иду на интерес, -- говорит он, не оборачиваясь и заряжая ружье пятой
пулей, -- я одной рукой без упора, а ты двумя с упором?
-- Нет, -- говорю я и смотрю, как он и пятую пулю всаживает в десятку.
Мы подходим к павильону прохладительных напитков, но их и там нет. Мне
приходит в голову, что. пока мы их ищем, они вернулись на наше место и ждут
нас. Я тороплю ее, мы возвращаемся на свое привычное место, но их нет. Я
решил немного подождать их здесь. Но они не подходят. Вдруг на меня находит
волна подозрительности, мне кажется, все они в сговоре против меня. Я
начинаю всматриваться в лицо своей спутницы, стараясь угадать в нем
выражение тайной насмешки, но, кажется, ничего такого нет -- сонное чистое
лицо с красивыми глазами под тяжелыми веками. Я даже не могу понять,
беспокоит или нет ее то, что они исчезли.
-- А может, они где-нибудь там? -- киваю я в глубину парка.
Она молча пожимает плечами, и мы начинаем обходить парк, заглядывая в
каждый уединенный уголок, на каждую скамейку. Мы даже зашли за памятник
Сталину, думая, может, они сидят за ним на верхней ступеньке пьедестала,
уютно опершись спиной о полы его гранитной шинели. Но и тут их не было.
Наконец мы оказались в самой уединенной части парка, куда доносилась
притихшая музыка, уже процеженная от своей навязчивой пошлости листвой и
хвоей деревьев. Мы подошли к скамейке, стоявшей под кустом самшитового
деревца, хотя уже издали было видно, что на скамейке никого нет. Но
почему-то вдруг захотелось подойти к этой затемненной скамейке, окончательно
убедиться, что ли... Подошли, постояли. Рядом со скамейкой рос большой куст
пампасской травы. Я почему-то приподнял и откинул его нависающую гриву.
Заглянул под нее, как если бы они могли неожиданно упасть со скамейки и закатиться под этот куст.
-- Нету, -- сказал я и бросил странно шелестнувший
куст.
Я посмотрел на свою спутницу. Она пожала плечами. И вдруг я ощутил
как-то слитно и эту уединенную часть парка, и эту приглушенную музыку, и эту
взрослую свежую девушку с тяжелыми веками и яркими губами, что-то
покачнулось в моих глазах, я положил руки ей на плечи и в этот самый миг
почувствовал, как тень какой-то большой и печальной мысли пронеслась надо мной и скрылась.
-- Где же они могут быть? -- спросил я, стараясь вернуть себе то
странное состояние, которое было у меня за миг до этого. Но, видно, и она почувствовала, что во мне что-то изменилось.
-- А я знаю? -- сказала она, пожав плечами, и это можно было понять как слабую попытку освободиться.
Я опустил руки.
Мысль, которая открылась мне в это мгновение, так меня поразила, что я
весь остаток вечера промолчал и где-то возле двенадцати часов, проводив до
дому свою подругу, продолжал над ней думать.
Когда я положил руки на плечи этой девушки и увидел близко ее
прекрасные сонные глаза под тяжелыми веками и почувствовал, что сейчас смогу
ее поцеловать, мне неожиданно открылось, что в этот миг моя великая
единственная любовь, покинув продуманное русло, почти безболезненно
устремится в какой-то неожиданный боковой рукав. И тогда я почувствовал и
даже как бы воочию увидел множественность самой жизни и, следовательно, моей жизни и моей любви.
И одновременно с этим у меня возникло ощущение, похожее на грустное
предчувствие, что жизнь в самые свои высокие мгновенья будет приоткрываться
мне в своей множественности и что я никогда не смогу воспользоваться одним
из ее многочисленных ответвлений, я буду идти по намеченной стезе... Потому
что нам эта ветвистость ни к чему, нам подавай единственное, неповторимое,
главное. Ради такого нам не жаль голову размозжить и душу расквасить, а
вариантность нам ни к чему, нам скучно с этой самой вариантностью, да ради
нее мы и ухом не поведем и пальцем о палец не ударим!
Хотя я эту мысль сейчас как бы слегка развиваю, все-таки предстала она
передо мной именно в тот милый и злополучный вечер.
Не помню, как они объяснили свое исчезновение, и потому не хочу ничего
придумывать; видно, как-то объяснили, и я поверил, потому что хотел
поверить. Во всяком случае, время от времени мы продолжали встречаться.
