минут на меня обрушится еще одно унижение, которого я не в силах вынести, и
стал ругать фильм. Все-таки это было искусство жирных, и мне, чтобы ругать это искусство, да еще в таких условиях, ни пафоса, ни аргументов не надо было занимать.
От этой картины я перешел ко всем трофейным немецким картинам с их слащавой сентиментальностью.
Чем больше я ругал картину, тем упрямей надувались губы моей
возлюбленной. Тогда я еще не знал, что останавливать женщину на пути к
зрелищу не менее опасно, чем древнеримского люмпена по дороге к Колизею.
Когда я от картины "Не забывай меня" перешел ко всем трофейным немецким
фильмам, она вдруг спросила у меня:
-- Ты, кажется, изучаешь немецкий?
-- Да, а что? -- вздрогнул я.
Мне показалось, что она увидела противоречие между моей критикой
немецких фильмов и занятиями немецким языком. Но вопрос
ее означал совсем
другое.
-- Поговори с Костей, -- предложила она, не подозревая, какого джинна
выпустила из бутылки, -- он два года жил в Германии.
-- Шпрехен зи дойч? -- взвился я радостно, как если бы был чистокровным
немцем и после многолетнего плена у полинезийцев вдруг встретил земляка.
-- Натурлих, -- как-то уныло подтвердил он, несколько оробев перед моим напором.
Тут меня понесло. В те годы мне легко давались языки, отчего я до сих
пор толком ни одного не знаю. Немецкий я уже изучал два года, уже кое-как
болтал с военнопленными, которые хвалили мое произношение, по-видимому, в
обмен на сигареты, которые я им дарил. (Прима Дойч!)
Во время изучения языка наступает бредовое состояние, когда во сне
начинаешь быстро-быстро лопотать на чужом языке, хотя наяву все еще
спотыкаешься, когда, глядя на окружающие предметы, видишь, как они
раздваиваются двойниками чужеродных обозначений, -словом, наступает тот
период, когда твой воспаленный мозг преодолевает некий барьер
несовместимости двух языков. Именно в таком состоянии я тогда находился.
К этому времени я был нафарширован немецкими пословицами, светскими
фразами из дореволюционных самоучителей, антифашистскими изречениями,
афоризмами Маркса и ^те, сжатыми текстами, призванными развивать у
изучающих язык бдительность против возможных немецких шпионов (получалось,
что шпионы, по-видимому нервничая, начинают разговаривать с местными
жителями на немецком языке). Кроме того, я знал наизусть несколько русских
патриотических песен, направленных против оккупантов и переведенных на
немецкий язык, а также немецкие классические стихи.
Все это выплеснулось из меня в этот горестный час с угрожающим напором.
-- Вы говорите по-немецки? -- спросил я и, обернувшись к нему,
продолжал, даже не пытаясь укоротить шаги перед приближающимся в начале
следующего квартала летним кинотеатром. -- Вундербар! -продолжал я. -- Вы
изучали его самостоятельно или и высшем учебном заведении? О, понимаю, вы
изучали его, находясь в Германии в качестве офицера союзнической армии. Я
надеюсь, не в качестве военнопленного? Нет, нет, это, конечно, шутка. Карл
Маркс говорил, что лучшим признаком знания языка является понимание юмора на
данном языке, а знание иностранных языков есть оружие в борьбе за жизнь.
Я глядел на Костю и чувствовал, что он почти ничего не понимает.
Временами лицо его озарялось догадкой, и он как бы пытался ухватиться за
знакомое слово, но сзади набегала толпа новых слов и уносила его куда-то.
Я чувствовал себя победителем. Кинотеатр был совсем рядом. Из-за кустов
и деревьев сквера доносился глухой плеск толпы, стали попадаться покупатели
случайных билетов. Увидев первого из них, я чуть не подпрыгнул от радости.
Возлюбленная моя закусила губу. Из радиолы над входом в кинотеатр
лилась легкая мелодия "Сказок Венского леса".
-- Закаты на Рейне, -- сказал я, повернувшись к капитану, -- так же
прекрасны, как восходы в Швейцарских Альпах... Эти фазаны из нашего
фамильного леса. Пробирен зи, битте! Мой егерь большой чудак.
В этом месте я сделал жест, указав на крону одного из камфорных
деревьев, под которыми мы проходили. Спутники мои удивленно подняли головы...
-- Знаете ль вы край, где лимоны цветут? -- спросил я у капитана, как
всегда, не зная меры и не умея вовремя остановиться. Капитан молчал.
-- Костя, ну что ж ты ему не отвечаешь? -- в отчаянье вставила наша
возлюбленная, когда я остановился, чтобы перевести дыхание. Она была оскорблена за него.
-- А чего перебивать, -- мирно заметил Костя. -- Мне бы так на экзаменах...
Осенью Костя собирался поступать в одну из ленинградских военных
академий. Мы подошли к кинотеатру. Костя обошел толпу, все-таки надеясь
что-нибудь достать, но все было напрасно. Я ликовал,
но, кажется, слишком
рано, а главное, слишком откровенно.
Через полчаса мы были в парке на танцплощадке. Они, как обычно, пошли
танцевать, а мы с ее сестрой остались сидеть на скамейке.
В те времена, как и во все последующие, я танцевал плохо. Танцевальные
ритмы застревали у меня где-то в туловище и до ног доходили в виде смутных,
запоздалых толчков. Так что сестра ее, естественно, не стремилась со мной
