Еще во времена нашего знакомства мне иногда приходила в голову мысль,
что сама она не смогла бы написать такого огненного послания. Может быть,
думал я, она переписала его из какого-нибудь старинного романа, только
вставила кое-что от себя. Такое предположение меня нисколько не оскорбляло.
Я считал, что она передала мне знак, точный иероглиф своего состояния. А кто
выдумал сам иероглиф, в конце концов, было не так уж важно.
Но, с другой стороны, кто его знает, может быть, чувство озарило ее
вдохновением, которого хватило только на это письмо? Так или иначе, теперь
это тайна, разгадывать которую сам я не намерен и тем более не намерен
выслушивать любые предположения со стороны, причем не только проницательные,
но даже и льстящие самолюбию рассказчика.
Вот что было со мною в детстве.
Как-то летним вечером собрались гости у моего дяди. Выпивки не хватило,
и меня послали за вином в ближайшую лавку, что было, как я теперь понимаю,
не вполне педагогично. Правда, сначала предложили пойти моему старшему
брату, но он заупрямился, зная, что в ближайшие часы его никто не накажет, а
до завтра он все равно выкинет что-нибудь такое, за что и так придется держать ответ.
Бегу босиком по теплой немощеной улице. В одной руке бутылка, в другой
деньги. Отчетливо помню: какое-то необычайное возбуждение, восторг
пронизывают меня. Разумеется, это было не предчувствие предстоящей покупки,
потому что в те годы к этому делу я не проявлял особого интереса. Да и сейчас интерес вполне умеренный.
Чем прекрасно вино? Только тем, что оно гасит наши личные заботы, когда
мы пьем со своими друзьями, и усиливает то общее, что нас связывает. И если
даже нас связывает общая забота или неприятность, вино, как искусство,
преображающее горе, примиряет и дает силы жить и надеяться. Мы испытываем
обновленную радость узнавания друг друга, мы чувствуем: мы люди, мы вместе.
Пить с любой другой целью просто-напросто малограмотно. А одиночные
возлияния я бы сравнил с государственной контрабандой или с каким-нибудь
извращением. Кто пьет один, тот чокается с дьяволом.
Я повторяю -- по дороге в лавку меня охватило какое-то странное
возбуждение. Я бежал и все время смотрел под ноги: мне мерещилась пачка
денег. Время от времени она появлялась у меня перед глазами, и я даже
приостанавливался, чтобы убедиться, так это или нет. Я понимал, что все это
мне только кажется, но видел до того ясно, что не мог удержаться.
Убедившись, что ничего нет, я еще более восторженно верил, что должен найти деньги, и летел дальше.
Я вбежал по деревянным ступеням, лавка стояла как бы на трибунке, и
быстро сунул деньги и бутылку продавцу. Пока он приносил вино, я в последний
раз посмотрел себе под ноги и увидел пачку денег,
перепоясанную довоенной
тридцаткой.
Я поднял деньги, схватил бутылку и помчался назад, полумертвый от страха и радости.
-- Деньги нашел! -- закричал я, вбегая в комнату. Гости нервно, а
некоторые даже оскорбленно вскочили на ноги. Поднялся
переполох. Денег
оказалось сто с чем-то рублей.
-- Я тоже сбегаю! -- закричал мой брат, загораясь запоздалым светом моей удачи.
-- Жми! -- закричал шофер дядя Юра. -- Это я первый сказал, что надо выпить. У меня легкая рука.
-- И даже слишком, -- ехидно вставила всегда спокойная тетя Соня.ы
-- Однажды у нас в Лабинске... -- начал было дядя Паша. Он всегда
рассказывал или про свою язву желудка, или про то, как раньше жили на
Кубани, а кончал язвой желудка или наоборот. Но сейчас дядя Юра его перебил.
-- Это я сказал первый! Мне магарыч! -- шумел он. Бывало, как заведется -- не остановишь.
-- Почему ты первый? Я, например, не слышал, -угрюмо возразил дядя Паша.
-- Ты же сам говорил, что тебя белоказак рубанул шашкой по уху!
-- Так то левое ухо, а ты справа сидишь, -- сказал дядя Паша, довольный
тем, что перехитрил дядю Юру, и привычным движением отогнул огромной рабочей
рукой свое ухо. Над ухом была вдавлина, в которую спокойно можно было
вложить грецкий орех. Все с уважением осмотрели шрам от казацкой шашки.
-- Помню, как сейчас, стояли под Тихорецком, -начал было дядя Паша,
воспользовавшись вниманием гостей, но дядя Юра опять его перебил:
-- Если мне не верите, пусть он сам скажет. -- И все посмотрели на меня.
В те времена я любил дядю Юру, да и всех сидящих за столом. Мне
хотелось, чтобы все радовались моей удаче, чтобы все были
соучастниками ее и
ни у кого не было преимущества.
-- Все сказали, -- изрек я восторженно.
-- Я не говорю, что не все сказали, но кто первый,
-- заревел дядя Юра,
но голос его потонул в шуме, потому что все радостно захлопали в ладоши:
очень уж дядя Юра всегда старался вырваться вперед.
-- О, аллах, -- сказал дядя Алихан, самый мирный и тихий человек,
потому что он был продавцом козинаков, -- мальчик нашел деньги, а они шумят.
Лучше выпьем за его здоровье, да?
Мужчины зашумели и стали, перебивая друг друга, пить за мое здоровье.
-- Я всегда знал, что из него выйдет человек...
-- С этим маленьким бокалом...
-- Молодым везде у нас дорога...
-- За счастливое детство...
-- Дорога, но какая дорога? Асфальт!
