Спускаясь, я, как и ослик, шел бочком, выставляя вперед правую ногу и
притормаживая левой, если правая соскальзывала. Ноги быстро устали и начали
дрожать. Хотелось отдаться силе, которая тянула вперед, но я знал, что, если
ускорить шаг, не остановишься и сорвешься вниз.
В опасных местах я держался за хвост ослика, который к этому давно
привык и не обижался. Он только начинал ступать еще осторожнее, как будто
чувствуя, что человек доверил ему свою жизнь.
Спустились незаметно. Теперь мы шли по хорошо укатанной дорожке. Идти
стало легко и приятно. Оставалось только перейти мостик через речку, а там и
мельница. Ослик боязливо ступил на неровные, кое-где подгнившие бревна
мостика. Я подумал, что все животные, кроме коз, а в
особенности лошади, не
любят и боятся ходить по мосту.
Навстречу мне вышел мельник Гераго.
-- Хочь гяльди! -- поздоровался я с ним по-турецки, делая вид, что не замечаю его удивления.
-- Сафа гяльди! -- улыбнулся мельник.
В этой части Абхазии живут армяне, грузины, греки и абхазцы. Говорят
они между собой по-русски и по-турецки.
Гераго привязал ослика у двери, снял оба мешка и на полусогнутых руках
легко внес их внутрь. Я хотел было снять с Арапки седельце, но, подумав, что
спина у ослика мокрая и он может простудиться, только ослабил подпруги.
В мельнице на земляном полу горел костер. В чугунке, стоявшем на огне,
грелась вода. Видно, Гераго собирался варить мамалыгу. Подумав о мамалыге, я
почувствовал голод и вспомнил о каштанах. Я угостил Гераго и стал грызть
сам. Мельник не разгрызал каштаны зубами, а каким-то образом пальцами
продавливал кожуру и уже очищенное ядрышко отправлял в рот. Я тоже
попробовал незаметно раздавить пальцами кожуру
каштана, но мне это не
удалось.
Гераго был малоразговорчивым человеком. Пока мы сидели у костра, он спросил только, как дома.
Получив ответ, он кивнул и замолчал. Его считали глуховатым, поэтому с
ним мало разговаривали, и он сам без нужды не ввязывался в разговор. Я
подумал: "Может быть, он вовсе не глухой, а просто на мельнице всегда шумно
и поэтому приходится кричать?" Мне захотелось проверить свою догадку, и я тихо сказал:
-- Дядя Гераго...
Мельник поправлял огонь и, хмурясь от дыма, ворочал дровины.
-- Дядя Гераго! -- громче сказал я. Но мельник опять не услышал.
-- Дядя Гераго!
Мельник поднял голову и сурово посмотрел на меня. Мне стало стыдно и
страшно. Но Гераго вдруг улыбнулся и снова опустил голову. Я смотрел на его
лицо с покатым лбом и большими бычьими веками под сросшимися бровями,
смотрел на его сильные плечи, на огромное колено, туго обтянутое солдатским
галифе. Гераго сидел на корточках и раздувал огонь. Когда он приподнимал
голову, чтобы набрать воздуху, в его глазах плясали два маленьких костра.
Мы сидели у огня на тяжелых каштановых чурбаках. Гераго набил трубку,
выкатил из костра уголек и, перекатывая его на ладони, вложил в трубку.
Потом он стал мешать в чугунке мамалыгу. Лопатка, которой он мешал, казалась
в его руке игрушечной, хотя она была обычного размера. Когда Гераго
повертывал ее, рукав рубахи задирался и оголял большое запястье. Я тайком
сравнил его со своим, собственная рука показалась мне позорно тонкой и
худой. Я согнул руку и пощупал мускулы. Это меня немного успокоило: мускулы не слабее.
Горячую мамалыгу ели с бекмезом, запивая кислым молоком. Бекмез,
сваренный из яблочного сока, был густым и пахучим, как мед.
Наевшись, я удобно уселся на лежанке, привалившись спиной к мешкам с
кукурузой. Гераго зачем-то вышел, и жернов стал крутиться быстрее. Мука
из-под камня сыпалась теперь чаще, и струйка ее, попадая в отсвет костра,
вспыхивала, как золото. Я понял, что мельник пустил больше воды. Чтобы
проверить, не слишком ли крупно намолота кукуруза, я сунул руку в ящик и
набрал горсть муки. Она была теплая, почти горячая, и смолота как раз так,
как надо. Я высыпал ее обратно и побыстрее отряхнул руку.
Гераго вошел, легко и красиво поднял второй мешок и ссыпал его в бункер.
"Теперь скоро",-- подумал я.
Трик-трак-трак-трак,
трик-трак-трак-трак...-- шумело мельничное колесо. Мне показалось, что этот
шум напоминает знакомую песню. Я начал петь ее и слышал, как колесо выбивало
тот же мотив. И какую бы песню я ни вспоминал, каждую можно было петь под шум мельничного колеса.
Было приятно сидеть у огня, смотреть на Гераго, на огонь, на жернов, на
летящую из-под него струйку муки. По телу разливалось уютное тепло, думалось
обо всем хорошем. Я чувствовал, что люблю Гераго, тетку, своего ослика и
всех на свете, и все они тоже меня любят. Еще я думал о том, кем я стану,
когда вырасту. Сначала захотелось быть таким же большим и сильным, как
Гераго, так же легко и красиво поднимать любые мешки, пускать мельницу то быстрее, то медленнее.
Потом я подумал, что гораздо лучше стать шофером. Но в конце концов я
остановился на том, что лучше всего быть киномехаником: можно самому
бесплатно смотреть картины и всем показывать.
Я вспомнил о киномеханике Валико. Он несколько раз в году приезжал к
нам в деревню. Перед тем как показать кинокартину, Валико заходил к
