цокая, ударяются о
пол.
"Ну, гестаповец, если хочешь знать, а что?" -спросил он.
Тело мое обмякло.
"Откуда ты его знаешь?" -- спросил я.
"Мы с ним учились. На последнем курсе ему предложили, и он нашел возможным посоветоваться со мной... "
"И ты ему посоветовал?"
"Ты что, с ума сошел! -- вдруг закричал он. -- Если человек советуется,
идти ли ему в гестапо, значит, он про себя уже решил.
Надо быть сумасшедшим,
чтобы отговаривать его... Но в чем дело?"
"Дай закурить", -- сказал я.
Он протянул в темноте пачку. И тут я обнаружил, что моя правая рука
опирается на зажатый в ней обломок кирпича. Я отдернул руку от его
скользкой, холодной поверхности. Кажется, Эмиль ничего не заметил. Я рассказал ему обо всем.
"И ты мог поверить?" -- воскликнул он с обидой.
"А почему ты сразу мне не сказал?" -- ответил я вопросом на вопрос.
Я чувствовал, как в темноте он напряженно вглядывается в меня.
"Как-то неприятно было объяснять, что я знаком с гестаповцем", -сказал он, немного подумав.
Я почувствовал, что между нами пробежал какой-то холодок. Наверное, и он это же почувствовал.
С потолка продолжали осыпаться песчинки.
"Кажется, стихло, -- сказал он, вставая, -пойдем отсюда, пока этот пирог на нас не обвалился".
И вдруг на меня напал хохот. То ли это была истерика, то ли разряд
облегченья. Я вспомнил про надежное бомбоубежище, обещанное гестаповцем. Я
как-то разом представил все, что они обещали Германии и что они продолжают
обещать теперь, и мне вся наша немецкая история последнего десятилетия
показалась чудовищной по своей смехотворности.
"Не знаю, чему ты смеялся, -- сказал Эмиль, когда мы вышли наверх, -ты видишь, что они сделали с нами... "
"Да, вижу", -- сказал я тогда, кажется не вполне понимая все, что
означали его слова. А означали они, кроме всего, что нашей давней дружбе
пришел конец. Он постыдился сказать, что знаком с гестаповцем, а я на этом основании не постыдился подумать, что он может меня предать. Кажется, мало
для конца дружбы? На самом деле даже слишком много. Дружба не любит, чтобы
ее пытали, это ее унижает и обесценивает. Если дружба требует испытаний, то
есть материальных гарантий, то это не что иное, как духовный товарообмен.
Нет, дружба -- это не доверие, купленное ценой испытаний, а доверчивость до
всяких испытаний, вместе с тем это наслаждение, счастье от самой полноты
душевной отдачи близкому человеку.
Я дружу с этим человеком, -- значит, я ему полно и безгранично доверяю,
потому что в моем чувстве затаена догадка о великом братском предназначении
человека. А испытания, что ж... Если судьба их пошлет, они будут только
подтверждением догадки, а не солидной рекомендацией добропорядочности
партнера. Но я, кажется, заговорился...
-- Выпьем, чтоб этого не повторилось, -- сказал я, воспользовавшись
неожиданной паузой. Мне показалось, что воспоминания как-то слишком его
разгорячили, на нас начали обращать внимание.
-- Выпьем, -- согласился он, кажется несколько смущенный своим долгим рассказом.
Мы выпили. Шампанское было уже теплым, и тост мой мне самому показался неубедительным.
Мой собеседник явно устал от своего рассказа и даже как-то слегка
осоловел. Чтобы взбодрить его, я сказал, что прошлой осенью был в Западной
Германии, где меня больше всего поразило дружелюбное отношение простых
немцев к нашей делегации. Он согласно кивнул головой. Кажется, ему это
понравилось. И тут он, пожалуй, блеснул еще раз, если в
том, что он говорил
до этого, был какой-нибудь блеск.
-- Мы, немцы, -- сказал он, едва сдерживая улыбку, которая на этот раз
показалась мне не такой уж, а то и вовсе не
асимметричной, -- мы, немцы,
надолго сохраняем почтительность к палке.
Тут мы оба расхохотались, и, может быть, наш смех продлился бы до
бесконечности, если б я не заметил, что с пристани наверх подымаются люди.
Оказывается, катер уже подошел.
-- Ойу! -- как-то жалобно и горделиво воскликнул он и побежал к причалу.
Из этого непонятного мне восклицания, идущего из самой глубины его
немецкой души, я почувствовал, что он по горло насытился русским языком и решил закругляться.
Часть пляжников еще тянулась по пристани, когда он туда выскочил. Он
увидел своих. Было слышно, как они громко, издали приветствуют друг друга и
издали же начинают друг с другом разговаривать. Мы так же громко встречали
друг друга, когда были в Германии. Когда привыкаешь, что вокруг тебя не
понимают языка, забываешь, что тебя все-таки слышат...
Пенсионер все еще сидел за столиком со своей рыхлой дамой. Я вспомнил о
нем, почувствовал на себе его взгляд.
-- Значит, он немец? -- спросил он удивленно.
-- Да, -- сказал я, -- а что?
-- Так я же думал, что он эстонец, -- заметил он несколько раздраженно,
словно, узнай он об этом вовремя, можно было бы принять какие-то меры.
-- Из ГДР или из ФРГ? -- спросил он через мгновенье, интонацией
показывая, что, конечно, исправить положение уже
нельзя, но хотя бы можно
узнать глубину допущенной ошибки.
-- Из ФРГ, -- сказал я.
-- Про Кизингера что говорит? -- неожиданно спросил он, слегка
наклонившись ко мне с некоторым коммунальным любопытством.
-- Ничего, -- сказал я.
