дворе, но чаще всего он отдыхал на улице, на каменных ступеньках у входа в
парадную дверь Богатого Портного. Тот, сидя на балконе, переговаривался с
Алиханом, а чаще из-за своего полемического свойства спорил с ним. Иногда
Алихан поднимался к нему на балкон поиграть в нарды или попить кофе, но
Богатый Портной вниз к нему никогда не спускался.
Как видно из рассказанного, Богатый Портной был человеком нервным и
самолюбивым, тогда как Алихан (бывший владелец кофейни-кондитерской), хоть и
продолжал именовать себя коммерсантом, как человек давно все потерявший, был
спокойным и ровным. Единственное, в чем он проявлял упорство, -- это
постоянное отстаивание звания коммерсанта.
Когда разновидность восточных сладостей в его передвижном лотке
сократилась до козинак, он не впал в уныние, а стал заполнять свой
полупустой лоток жареными каштанами.
-- Алихан, -- говорил ему Богатый Портной, -- изучи ремесло, а то скоро семечки будешь продавать.
-- Семечки -- никогда! -- твердо отвечал Алихан, как бы давая знать,
что продажа жареных каштанов входит в шкалу продуктов коммерческой
деятельности, хотя и не занимает в ней высокого места, тогда как продажа
семечек -- это распад, разложение, полная сдача позиций.
Таким образом, Алихан в спорах с Богатым Портным имел свои сильные
стороны и твердые убеждения. Но и Богатый Портной, возвышаясь над ним на
балконе и охватывая голосом большее пространство, как бы в силу самого
положения вещей имел свои преимущества.
Получалось, что он отчасти обращается к соседям, которые, выглядывая из
окон ближайших домов и балконов, кивали ему, особенно в жару, в знак
согласия. Кивать было удобно, потому что большинство этих кивков сидящий
внизу Алихан не замечал. Так что они и его не обижали.
Но и Алихан, опять же в силу самого положения вещей сидевший на низком
крыльце у входа в дом Богатого Портного, был до некоторой степени неуязвим,
то есть чувствовалось, что скинуть-то его неоткуда, что он и так до того
приземлен, что уже почти сидит на земле. А положение человека, сидящего на
земле, как бы мы сказали теперь, получив высшее образование, при многих
неудобствах обладает диалектической прочностью -- что-что, а шлепнуться на землю ему не страшно.
Теперь перехожу к сути главного спора Алихана с Богатым Портным.
Метрах в двадцати от нашего дома была речушка или канава, как ее
достаточно справедливо тогда называли. Под каменным мостом она пересекала
улицу. У самого моста с той стороны улицы был очень крутой спуск,
переходящий в тропинку, которая подымалась вдоль русла вверх по течению.
Обычно воды в этой речушке было так мало, что редкая птица решалась ее
перелететь, проще было перейти ее вброд, что и делали
чумазые городские
куры.
Только изредка, когда в горах шли грозовые ливни, она вздувалась и на
несколько часов превращалась в могучий горный поток, а потом снова мелела.
С некоторых пор на нашей улице стал появляться странный велосипедист.
Странность его уже заключалась в том, что раньше он никогда здесь не
появлялся, а теперь вдруг стал появляться. Жители нашей улицы едва свыклись
с этой его странностью, как заметили за ним еще большую странность. Он
доезжал до самого обрывистого спуска у моста и только тогда (ни шагом
раньше) тормозил, слезал с велосипеда, приподымал его и, быстро спустившись в канаву, исчезал на тропе.
Можно было предположить, что живет он где-то там повыше, над речкой, но
почему он раньше здесь не появлялся, а теперь вдруг стал появляться, было
непонятно. А главное -- это его упрямство, с каким он доезжал до самого края
канавы, так что переднее колесо даже слегка высовывалось над обрывом, и только после этого тормозил.
Сначала мы все решили, что это он так делает для форсу, но потом
заметили, что он никакого внимания на улицу не обращает, что было почему-то
неприятно. Выходило, что все это он делает не для форсу. Тогда для чего?
Этого никто не понимал, и Богатый Портной начал раздражаться. Несколько дней
он молча присматривался к нему, а потом не выдержал.
-- Интересно, -- сказал он однажды с балкона, обращаясь к Алихану,
который сидел внизу, -- когда он сломает шею, на
этой неделе или на
следующей?
-- Никогда, -- ответил Алихан, перебирая четки.
-- Откуда знаешь? -- с брезгливым вызовом спросил Богатый Портной и высунулся над балконом.
-- Так думаю, -- миролюбиво ответил Алихан.
-- То, что ты думаешь, я давно забыл, -- сказал Богатый Портной, -- но
я буду последним нищим, если он не сломает себе шею или ногу.
-- Ничего не сломает, -- бодро ответил Алихан и, приподняв свои круглые
брови над круглыми глазами, посмотрел наверх, -- он свое дело знает.
-- Посмотрим, -- сказал Богатый Портной с угрозой и, отложив шитье,
добавил: -- А пока подымись, я тебе один "Марс" поставлю...
-- "Марс" -- это еще неизвестно, -- сказал Алихан, вставая, -- но этот человек свое дело знает.
Дни шли, а велосипедист продолжал приезжать в своей кепке, низко
надвинутой на глаза, в сатиновой блузе с закатанными рукавами, в замызганных
рабочих брюках, стянутых у щиколоток зажимами, и, конечно, каждый раз
останавливался над самым обрывом, и ни шагом раньше. При этом он ни
