— Не смей обвинять меня, — руки сжались в кулаки, но голос не дрожал и не сбивался. Это хорошо. Я попыталась сказать максимально отрешенно все, что думаю, но неожиданно всплывшее воспоминание разом утопило всю мою оборону. — Ты ничего не знаешь. Думаешь, ты один пытался что-то изменить, раз только твое тело покрыто шрамами? Но можно бить, не оставляя следов. Я уже хотела однажды помочь человеку, которого обвиняли в укрывательстве Темных. Соврала, что он никого не прячет. И знаешь, что они сделали? Привели в камеру всю его семью, — Темный отвел взгляд, я — нет. Он хотел узнать, как я буду жить с этим, но я живу с болью уже давно, и мы неплохо подружились. — Вместо того, чтобы выдать двух предателей, я захотела сыграть в героя. Это решение стоило жизней четырем людям. Их смерть на моей совести, и с этим я живу. Так что хватит. Даже не рассчитывай на мою помощь, — мне удалось договорить, ни разу не повысив голос. Глаза оставались сухими, тик прошел. Вернулось привычное чувство пустоты, и я разжала кулаки: единственное действие, указывавшее на мое волнение.
Темный смотрел на меня ошарашенно, как будто забыл, что теперь его очередь спорить и обвинять. Но он будто стушевался. Только разлепил губы и каким-то не своим тихим-тихим голосом произнес:
— Но эти люди тоже ни в чем не виноваты, — они были виноваты уже в том, что позволили обнаружить черный рынок. Но вслух об этом я не сказала. Само преступление не имело такого значения, как приговор.
— Ты так и не понял?.. Не это важно. Если кто-то сорвет казнь, Служба сожжет дотла весь Нордон.
— Но так нельзя.
— Так необходимо. В этом мире нет абсолютно правильного и неправильного.
— Это живые люди! — воскликнул он, но я видела, как робкая надежда на милосердие таяла в его глазах.
— И они умрут, чтобы другие могли жить.
— Пожалуйста… — предпринял последнюю попытку и — вот уж чего я совсем не ожидала — опустился передо мной на колени. Взгляд не отвел, хоть и сложно было смотреть снизу вверх и признавать свое поражение. Я видела, что решение тяжело ему далось, и в иных обстоятельствах оно возымело бы вес. Но не сегодня.
Я почувствовала острую боль где-то в груди и на миг закрыла глаза, чтобы в следующий момент вернуться к привычной роли чудовища.
— Разговор окончен. И советую поесть. Не хочу везти в столицу твое мертвое тело.
Дверь я закрыла тихо, а Арон пусть думает о нашем разговоре все, что захочет. Я говорила то, о чем думала, и не жалею. Та маленькая наивная девочка умерла в тюремных застенках, а жизнь у нее была только одна.
Но в одном Темный был прав. Их кровь тоже будет на моей совести, и я обязана это знать. Вернувшись в свою комнату, я сменила форму на уже привычную одежду кочевника: светлую накидку с длинным утепленным капюшоном, глубокими карманами и просторные ниже колена брюки из грубой коричневой материи, затягивающиеся на щиколотках тонкой веревкой. В зеркало не смотрела, только спрятала за спину кинжал и тихо вышла. Да, так будет правильно.
Киан меня не останавливал. Казалось, вообще никого не видел, и дело было не в физическом состоянии. Я знала, что он думает, и разговор о ценности жизни и долга будет лишним. Вернее, монолог. За годы нашего совместного существования он редко когда позволял себе сказать что-то большее и не вписывающееся в рамки неравных отношений.
Неслышно я вышла через боковую дверь, хотя была абсолютно уверена, что и здесь прослеживается периметр. Да, была права: мой приказ выполнили. Не дожидаясь отчета или вопросов, я махнула подоспевшему ко мне караульному рукой.
— Следить за домом. Никого не впускать, за мной не следовать, — последнее подчеркнула голосом и, увидев короткий кивок, вступила на каменную плитку. В нескольких шагах от меня беспокойно плыла толпа. Я подняла глаза наверх, проверяя свои догадки: на скошенных крышах действительно прятались стрелки-одиночки с двухметровыми луками.
Ход процессии был понятен: к главной площади, на которой смогут уместиться все городские. Потому что каждый должен видеть и слышать могущество Империи и слабость предателей.
Я не могла слышать с такого расстояния звон цепей, но слышала. Потому что в толпе почти не было голосов. Это не то же самое, что казнь воришки или убийцы, сегодня эти люди похоронят близких. Вернее, то, что от них останется.
Я не питала иллюзий: у осужденных — вырванных из толпы, когда как настоящие беззаконники наверняка успели сбежать — точно были семьи и, если они еще живы, то идут где-то здесь. В этой толпе. Внутри все сковывало от этого чувства, охватившего всех и каждого, кого я могла разглядеть вокруг себя. Думаю, им хватило бы секунды, чтобы убить меня, если бы они только узнали, кто я. Но сейчас я была неотделимой частью этой толпы и тоже чувствовала их боль.
