Развернувшись, он медленно побрел в сторону кабинета начальника, не оставив мне никакой защиты. Один шаг, и все закончится. Я смотрела и смотрела на широкую спину, уверенную походку и горделивую осанку, продолжая сжимать в руках так и не выскользнувший из ножен меч.
Неподвижно стоя в коридоре, я не отвлекалась на копошение за спиной и любые другие звуки. Глядела вслед куратору, даже когда за ним закрылась дверь. И пообещала себе одну вещь: когда все начнется, он умрет первым.
Ариэн
Солнце ослепляло. Горячее утреннее солнце, расстелившееся золотом на чистом небе. Я видел только его и слышал только шепот ветра, почти не замечая, как кто-то держит меня за руки и направляет. Только бескрайний небосвод и теплый-теплый воздух, почти ничем не колышемый. Как перед грозой. Редкие хилые сосны стояли неподвижно, люди стояли неподвижно — бестелесные тени, боящиеся хоть чем-то выдать себя.
Мысли были далеки от настоящего. Боль уже не била по нервам, не напоминала о частичной слепоте. Надежда не стеналась в клетке раненым зверем, погребенная под несколькими слоями почвы. Страх не сковывал желудок, не перехватывало дыхание.
В какой-то момент — но я не помнил, в какой именно — все перестало иметь смысл. Может быть, когда сквозь гул и звон послышался хриплый голос Киана. Может, раньше. Все это больше не имело никакого значения.
Толпа не шевелилась, толпа безмолствовала, с ужасом глядя на нас, замкнутых в живое кольцо. Толпа боялась… Громкий отчаянный крик ненадолго вырвал из собственных мыслей, заставил дернуться и оставшимся глазом попытаться выхватить из толпы посмевшего подать голос человека. Но крик не повторился, и рябь, прошедшаяся по толпе, прошла, уступая место воцарившейся и уже привычной тишине.
Нас вели на казнь.
По вспотевшему телу растекалась слабость, от которой не смогла избавить даже слабая регенерация. Медленно и неловко я переставлял ноги, почти повиснув на руках, но боли в суставах не чувствовал. Только какую-то нерушимую безмятежность — последнее, что я не позволю никому отнять.
Преодолеть ступени было сложно. Каждый шаг вверх напоминал о почти не затянувшихся ранах, но больше эхом, назойливым шумом в ушах, который еще можно было вытерпеть. На помост нас поставили в ряд. Впереди серо-песочная масса, удерживаемая городской стражей. Их начищенные вертикальные щиты, касающиеся земли, ловили лучи солнца. На ровных крышах прятались размытые силуэты. Тень от петель виселиц падала на наши лица, крепкие наскоро сколоченные столбы все еще пахли смолой, и от этого запаха начинала кружиться голова. Пахло лесом, пахло свободой. Я знал: скоро мы все ее получим.
Задрав голову вверх, я приоткрыл рот и закрыл глаз. И не услышал больше ни одного звука. Слез не было, всхлипов и рыданий — тоже. Женщины и дети. Они собирались достойно принять позорную смерть. Пошатнувшись, я едва не оступился, но кто-то аккуратно удержал меня за плечи.
Взгляд заскользил по незнакомым лицам. Под коротким навесом у самого края помоста на стульях расположились знакомые. Эвели. Ищейка. Наши взгляды встретились: замутненный мой и ее сосредоточенный. И даже так я без сомнений увидел в ее глазах отражение себя. Она поджала губы, брови едва заметно дернулись к переносице, и она медленно склонила передо мной голову. В нашем противостоянии так и не осталось победителя.
Смутно знакомый мужчина сидел рядом, положив нога на ногу, и ни на секунду не переставал смотреть на Эвели. Знакомый взгляд. Мои пытки уже закончились, ее — только начинаются. Но, вспоминая все произошедшее за эту ночь, даже издали чувствуя напряжение ищейки, я улыбнулся. Так, чтобы было заметно только ей. Потому что не сомневался, скоро мы снова встретимся. Совсем скоро.
Кто-то впереди зачитывал приговор, крики протеста так и не зазвучали. Едва слышно рядом со мной гремели цепи кандалов, а я продолжал любоваться небом. Чистым и вечным. И не позволял мыслям разжигать внутри огонь. Если судьба так распорядилась моей жизнью, я не посмею перечить.
На шею медленно накинули петлю, и я вновь опустил глаза на ищейку. Больше она не смотрела в мою сторону, опустила напряженные ладони на колени и с отчаянной надеждой разглядывала что-то в толпе. Я не хотел знать, что случилось с остальными. В конце концов, это ничего не меняло. Зудящая боль в теле становилась сильнее, но я не смог сжать ослабшие руки в кулаки. Метки просились наружу, но я почему-то все еще пытался их удержать.
Послышался тихий скрип, с которым для слишком низкого мальчишки пододвигали табуретку. На глаза впервые навернулись слезы с воспоминаниями о том, чего мы хотели. Ради чего забыли обо всем и доверились друг другу. Вспомнился разговор, когда я позволил себе рассказать часть самого страшного и невыносимого прошлого, вспомнился дерганый лидер ополчения: совсем зеленый и, тем не менее, готовый рискнуть всем. Вспомнился Киан, напомнивший о том, кто я такой и кем должен быть. Маркус, для которого, как и для меня, свобода оказалась важнее жизни.
