Я ждал, что они остановится. Вот-вот. Уже последний удар, чтобы получить удовольствие, но они не останавливались, словно желали проверить мой предел. Я знал, что для таких служак важен лишь приказ непререкаемого авторитета в лице начальника или куратора, здесь же Госпожа была никем. Но забить до смерти просто ради удовольствия?.. С каждым осознанно сильным ударом я все больше терялся. Больно. Слишком больно. Не полностью затянувшиеся раны на спине напоминали о себе каждый раз, когда я невольно ронял голову на грудь и пытался скорчиться. Тело горело, и не хватало сил напрягать живот, но стоило его расслабить, и боль удвоилась. Как будто кулак не просто впечатался во внутренности, а размазал их по шершавой поверхности стен. Сдержать крик не удалось, и лишь тогда, заскулив что-то совсем непонятное, я повис на чужих потных руках. На лбу проступила испарина, и глаза защипало от смешанного с кровью пота.
Меня резко отпустили, и я мешком рухнул на колени, даже не успев подставить руки. Суставы словно пронзило чем-то раскаленным и острым после такого падения. Медленно упершись руками в пол, я увидел перед собой несколько крупных капель крови, в которых отразился свет огня. Она текла по подбородку, капая на грязную рубашку, но не из носа. Закашлявшись, я пригнулся почти к самому полу, зажал уцелевшей рукой рот и через мгновение ощутил, как сквозь пальцы медленно потекла кровь. Голова закружилась, и я не смог удержать равновесие.
— Перестарались, — с досадой произнес кто-то из двоих, ногой перевернув меня на спину. Думать и понимать становилось все сложнее. И перед тем, как провалиться в темноту, в мыслях запечатлелось единственное желание: «хоть бы Маук успел». Говорят ведь, что надежда умирает последней.
***
Очухаться так и не получилось, но отсутствие воздуха в слишком пережатых легких заставило прийти в себя и с силой вцепиться в занесенную над моей головой руку. Через несколько секунд — или минут, или часов — стало немногим легче. Перебитые ребра выжигали, как выжигают мясо угли, но какая-то настойка с резким запахом помогла боли отступить. Приоткрыв глаза, как только лица коснулась теплая мокрая ткань, я тут же сощурился и в свете зачинавшегося рассвета увидел над собой тюремного лекаря, взрослого щуплого мужчину с тонкой цепочкой на поясе, которая звенела от каждого его движения. Его руки мягко и почти бережно коснулись век здорового глаза, и я поморщился. Когда врачеватель отступил, я мельком опустил взгляд на избитое тело. Синяков, ссадин и переломов не увидел: только ровные слои чистой белой ткани, с кое-где едва заметно выступающей кровью. Выглядело не так плохо. Но только выглядело. Незаметно я попытался напрячь руку, но тело отозвалось дикой болью. И что мне делать, если Госпожа велит сейчас же уходить? А если они не знают, где я? На ответы не хватало сил. Я запрокинул разболевшуюся голову и прикрыл глаза.
— А ты выглядишь получше, — задумчиво произнес лекарь себе под нос, но я расслышал, — но этим все равно достанется за своеволие, — то ли злорадно, то ли с гордостью закончил он и, судя по звукам, принялся складывать свои склянки обратно в сумку.
Руки так и остались свободными: глупо думать, что в ближайшее время я буду способен встать без посторонней помощи. И без этих побоев всю ночь старался унять боль.
Массивный фонарь с отражателем лекарь забрал с собой и тихо хлопнул дверью, на которую теперь падал светло-розовый изрешеченный свет утренней зари. Пролежав без движения столько времени, сколько позволило хоть чуточку собраться и успокоиться, я вновь открыл глаза и заставил себя осмотреться. Вначале почти ничего не увидел кроме голых стен и неровного каменного пола. Но, повернувшись немного вбок, разглядел вкрученные в пол стоящие в один ряд четыре широкие койки. И с удивлением заметил, что я здесь не один. Тот, кто лежал совсем рядом, не стонал и не шевелился. Показалось, что даже не дышал. Я медленно лег на бок и, присмотревшись, увидел, как слабо натягиваются хлипкие, смоченные чем-то бинты на исполосованной груди, несколько кровавых следов виднелись на плечах. Незнакомец лежал на боку, и я смог разглядеть еще одну повязку на левом глазу, скрывающую почти пол лица. На простыне виднелись кровавые разводы. Сердце пропустило удар, когда свет медленно выхватил из полумрака изуродованные черты лица.
— Ариэн! — неосознанный крик перешел в хрип, но Ариэн не шелохнулся. Игнорируя свою боль, я пытался подтянуться ближе к краю. Бинт обильно пропитался кровью там, где должен был быть глаз. Неужели… Какое животное могло это сделать? Даже после экзекуции прокуратора Ариэн был больше похож на живого. Волна ненависти и отвращения окатила меня с ног до головы.
