Счастливчик. Но только Пирогов и его коллеги знают, что все эти трое (даже умирающий) – счастливчики: им повезло быстро оказаться в операционной. Потому что десятки других, не менее тяжёлых, до неё просто не дожили. Время-времечко сыграло против тех, других, непопавших на стол к хирургу.
Заслуга Николая Ивановича Пирогова, как уже было сказано, в том, что он ввёл сортировку раненых. Суть сортировки проста: максимально употребить драгоценное время врача для спасения тех, кого ещё можно спасти.
Итак, всех раненых он сортировал на четыре категории.
Первые – безнадежные. Им – обезболивающие капли, священник. К сожалению, больше ничего. По крайней мере, со стороны хирурга, который необходим тем, за жизнь которых можно побороться. В Севастополе этих несчастных отправляли в дом купца Гущина (его называли «мёртвым домом»). И если из уст хирурга слышалось: «В дом Гущина», – это звучало как смертный приговор.
Вторые – неотложные. Этих – срочно на операционный стол. Чуть промедлил – и они пополнят первую категорию. Прооперированных в перевязочном пункте тут же отправляли в казематы Николаевской батареи, двухметровые стены которой и толстый насыпной потолок позволяли обеспечить раненым надлежащий покой и сохранить жизни. Правда, кроме лазарета, в надёжных подвалах этой батареи разместился штаб гарнизона, склады и даже церковь. Скоро там уже не будет хватать места…
Третьи – так называемые отсроченные, то есть те, которые могут повременить с операцией. Для них – хороший уход, тщательное обследование и лечение. Некоторые из этой категории вообще обходились без операции. Нуждавшихся отправляли в тыловые госпитали.
Ну и четвертая категория – легкораненые. Заниматься ими была забота фельдшера, который, как правило, делал квалифицированную перевязку. Многие из этих раненых быстро возвращались в строй.
Кроме того, Пирогов приказал разделять пострадавших с чистыми и грязными (инфицированными) ранами. В Севастополе все гнойные и гангренозные размещались в домах купцов Орловского и уже знакомого нам Гущина.
«В доме Гущина хозяйничал фельдшер Калашников, – пишет В. Порудоминский. – Его называли Хароном – в честь мифического перевозчика, который на своем челне переправляет души в царство мертвых. Зловоние в доме Гущина стояло такое, что иные падали в обморок, еще не дойдя до двери. Говорили, что у Калашникова железные легкие. Не удивлялись – он ведь и в Петербурге из анатомического барака не выходил: следил за порядком, помогал при вскрытиях, готовил скелеты. Привык… Калашников был при Пирогове вернейшим Санчо Пансой. В нем светилась какая-то радость от постоянного общения с Пироговым. Он был предан своему профессору. Не только по службе, но по дружбе служил ему самоотверженно и трогательно. В опустошенном, полуразрушенном Севастополе добывал для Пирогова то бутылочку вина, то кислой капусты, то баранок к чаю. Калашников верил Пирогову свято и жил убежденностью, что вместе с Пироговым приобщается к великому делу»57.
Организованные Пироговым отделения по поиску и эвакуации раненых строго инструктировались: уметь отличать безнадёжных от неотложных и, конечно, от легкораненых. Хотя бы потому, что легкораненые бойцы зачастую могли обойтись своими силами в порядке само– и взаимопомощи. А хватать с поля боя первого попавшегося раненого – преступная халатность! Повторюсь: главное – оказание медицинской помощи тем из нуждающихся, кого ещё можно спасти.
Всё это можно назвать одним ёмким словом: революция в медицине.
И это несмотря на то что революции в военной медицине уже встречались, причём не только у нас – в разных странах и в разное время. Один главный хирург Наполеона Ларрей (ещё тот новатор!) чего стоил. Например, придумал так называемые амбулансы — медицинские фургоны, передвигавшиеся во время сражения между рядами войск. Эти самые амбулансы доставляли лекарей к месту наибольшего скопления раненых. И как вам такое?
