«31 генваря, при моем докладе, Государь изволил мне сказать с обыкновенною Его приветливостию: «Ты ведь не забудешь, что нынче понедельник и что мы обедаем вместе». Я отвечал, что простудился и опасаюсь быть неприятным гостем для Императрицы. На что Государь возразил: «Я тоже кашлею, жена с нами обедать не будет, и мы вдвоем будем кашлить и сморкаться». Так и последовало, стол был накрыт в комнате Её Величества, которую застал я на канапе и которая в сей день оставалась на диете, т. е. без обеда. Государь кашлял изредка и жаловался на спинную боль, но был покоен и даже весел, что в последние месяцы в Гатчине и Петербурге я не всегда имел утешение видеть – напротив, он утомлялся и сколько не желал преодолевать душевное беспокойство – оно выражалось на лице его более, чем в речах, который при рассказе о самых горестных событиях заключались одним обычным возгласом: «Твори Бог волю Свою»…
Я, возвратясь домой, почувствовал лихорадочный припадок – остался у себя и по совету доктора Мыновскаго не выходил 15 дней из дома»1.
Свидетельство директора Императорской канцелярии Владимира Панаева[112]:
«Поставленный в такое тяжкое положение, как ни старался Его Величество превозмочь себя, скрывать внутреннее свое терзание, оно стало обнаруживаться мрачностью взора, бледностью, даже каким-то потемнением прекрасного лица его и худобою всего тела. При таком состоянии его здоровья малейшая простуда могла развернуть в нем болезнь опасную. Так и случилось. Не желая отказать гр. Клейнмихелю в просьбе быть посаженым отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз, надев красный конногвардейский мундир с лосиными панталонами и шелковые чулки… Этот вечер был началом его болезни: он простудился. Возвратясь, ни на что не жаловался, но ночь провел без сна, стараясь объяснить это Гримму (камердинеру) не болезнью, но неловким положением в постели и простынею, которая под ним часто скидывалась и не давала спать; другую и третью ночь провел тоже беспокойно, но продолжал выезжать. Ни в городе, ни даже при дворе не обращали внимания на болезнь государя; говорили, что он простудился, нездоров, но не лежит… Государь не изъявлял опасения насчет своего здоровья, потому ли только, что в самом деле не подозревал никакой опасности, или же, вероятнее, и для того, чтобы не тревожить любезных своих подданных. По сей последней причине он запретил печатать бюллетени о болезни его. Сия болезнь продолжалась с разными изменениями от последних чисел генваря до 9-го февраля»2.
