Долг – Отечеству, честь – никому… полностью

«О заговоре Таганцева, – писала И. Одоевцева, – при всей их наивной идеалистической конспирации – знали (так же, как когда-то о заговоре декабристов) очень и очень многие. Сам Таганцев, (как, впрочем, и Гумилев) был прекраснодушен и по природе не заговорщик… Я даже знаю, как там всё было устроено: у них были ячейки по восемь человек, и Гумилев стоял во главе одной из таких ячеек»⁵.

Вот и промелькнуло имя Гумилёва (о нём чуть позже). Понятно, что группа Таганцева состояла из представителей самой что ни на есть фрондирующей интеллигенции, но никак не руководителей заговора. Подлинные руководители – это бывшие кадровые офицеры: Ю. Герман (кличка «Голубь») и присланный ему в подмогу в начале 1921 года В. Шведов. «Таганцев & К» лишь придавали всей подпольной структуре этакую фактурность и политическую значимость в глазах Запада.

А дальше следовало действовать…

Теперь о Гумилёве. Он вернулся в Россию в самый канун горячих событий – в марте 1918-го, когда политическое противостояние в стране достигло своего апогея, а общество оказалось расколотым на «красных» и «белых» – на большевиков и всех остальных, кто не с ними.

А ведь всё могло пойти совсем не по тому сценарию, в котором поэту Гумилёву суждено было сыграть роль злостного заговорщика. Да и сценарий, по правде говоря, был написан Фортуной для него совсем другой – где этот стройный красавец, с аксельбантами и в офицерских погонах, играл роль штабного офицера русского экспедиционного корпуса во Франции. Повторяться, доказывая, что Фортуна – капризница ещё та, не буду. Но в судьбе Гумилёва не последнюю роль сыграла даже не она, а другая коварная блудница – Революция. В данном случае – большевистская. Не будь её, всё у поэта сложилось бы по-другому.

Вообще, Николай Гумилёв не был кадровым военным: офицером его сделали трагические события 1914 года. Мало того, ещё за семь лет до этого молодому поэту был выдан так называемый «белый билет», который гласил буквально следующее: «Сын Статского Советника Николай Степанович Гумилёв явился к исполнению воинской повинности при призыве 1907 года и, по вынутому им № 65 жребья, подлежал поступлению на службу в войска, но, по освидетельствованию, признан совершенно неспособным к военной службе, а потому освобожден навсегда от службы. Выдано Царскосельским уездным по воинской повинности Присутствием».

Однако уже 28 июля 1914 года (в первый день начала Мировой войны), когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, сотрудник журнала «Аполлон» Гумилёв расстаётся с коллегами по цеху и начинает плутать по медицинским кабинетам. Цель – одна: вопреки своему нездоровью, попасть на фронт. Однако врачи-окулисты бесстрастны: у Гумилёва высокая степень астигматизма[133]. Незрячему солдату, уверяют они, в действующей армии не место.

Выручил знакомый доктор Воскресенский, предложивший нестроевую.

– Это как? – насторожился Гумилёв.

– Ну, если, скажем, с таким астигматизмом в мирное время вас служить и на порог не пустили бы, то в военное – другое дело, можно в нестроевую часть. Например, служить в санитарном поезде…

– В тылу не хотелось бы, – сник поэт. – Ведь я неплохой стрелок…

– Ох, батенька, наверняка завираете… – рассмеялся Воскресенский.

Как бы то ни было, после прохождения медицинской комиссии Гумилёву был выдан интересный с точки зрения юриспруденции документ, больше похожий не на свидетельство о годности, а на некую «филькину грамоту».

Судите сами: «Сим удостоверяю, что сын Статского Советника Николай Степанович Гумилев, 28 л. от роду, по исследовании его здоровья оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилева, он прекрасный стрелок».