– А была минута, мне даже страшно стало, – рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. – Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос «краса и гордость красного флота», вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в «портрет моего государя». И, заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать… Только болван не видит опасности и не боится ее. Храбрость и бесстрашие не синонимы. Нельзя не бояться того, что страшно. Но необходимо уметь преодолеть страх, а главное, не показывать вида, что боишься. Этим я сегодня и подчинил их себе. И до чего приятно. Будто я в Африке на львов поохотился. Давно я так легко и приятно не чувствовал себя»7.
Ну что ж, вполне доходчиво: «будто на львов поохотился». По крайней мере, бескровно. Никакой эзопов язык не способен скрыть истинного отношения Гумилёва к новой власти. А если бы «львы» оказались более проворными?
Ещё беспощаднее он к «большевизанствующим» коллегам по цеху:
Мне муза наша с детских лет знакома,В хитоне белом, с лирою в руке.А ваша муза в красном колпаке,Как проститутка из Отделнаркома…В качестве и уровне муз поэт Гумилёв разбирался как никто…
* * *Ситуация усугубляется полной неразберихой в личной жизни. В те дни у Гумилёва молодая жена – Анна Энгельгард (с Ахматовой он развёлся в 1918-м). В голодные зимы она с дочкой Леночкой уезжает в Бежецк к родственникам мужа (там же живёт с бабушкой и сын Гумилёва от первого брака Лёвушка). Гумилёву жить одному проще и легче. Но Анна в Бежецке рассорилась с сестрой Николая и засыпала супруга письмами с угрозами, что если она останется там и дальше, то непременно «повесится или отравится».
Для него же это не самое лучшее время, чтобы везти в Петроград жену и двухлетнюю дочь. В конце мая по городу прокатилась первая волна арестов членов антибольшевистского подполья (в отличие от тридцатых годов, тогда это подполье действительно существовало). Гумилёв ходит сам не свой, изо дня на день ожидая ареста. Тем не менее он перевозит семью в Петроград. Боясь за девочку, он тут же отправляет её в детский дом в Парголово (пригород Петрограда). На душе поэта мрачно, сердце сжимается под тяжестью нехороших предчувствий.
Хотя некие нотки усталости и даже тревоги в стихах Гумилёва явственно слышались уже с семнадцатого года:
Нежно-небывалая отрадаПрикоснулась к моему плечу,И теперь мне ничего не надо,Ни тебя, ни счастья не хочу.Лишь одно бы принял я не споря —Тихий, тихий золотой покойДа двенадцать тысяч футов моряНад моей пробитой головой.Что же думать, как бы сладко нежилТот покой и вечный гул томил,Если б только никогда я не жил,Никогда не пел и не любил.В те дни он часто повторял это своё стихотворение. Сердечные «тиски» в груди Гумилёва и жажда «золотого покоя» появились не на пустом месте. Была в его жизни одна тайна. И он много бы дал, лишь бы не было ни тайны, ни… лиц, затянувших поэта в мутный водоворот политических событий. Впрочем, он больше винил не столько кого-то, сколько себя – за легкомысленную близорукость.
Осенью 1920-го Гумилёв каким-то образом тайно встретился с бывшим царским офицером Юрием Германом. Опытный разведчик, Герман тут же смекнул, что Николай – тот, кто ему нужен, предложив поэту «добывать разные сведения и настроения и раздавать листовки». Работа, подчеркнул Герман, будет, конечно, хорошо оплачена. Неожиданно для себя Гумилёв загорелся, встречно предложив собеседнику организовать в Петрограде… «активное восстание». Однако потребовал за это слишком большую сумму. Словом, предварительный разговор так и остался разговором. Поэта больше не тревожили, и постепенно он как бы отошёл от заговорщиков.
