С утра мы с Николаем Степановичем выходили на промысел с пустыми кульками и склянками… Выдавались такие месяцы, когда в неделю мне приходилось вести одиннадцать литературных кружков – в том числе и в Горохре (Городская охрана), в Балтфлоте, в артели инвалидов, в Доме искусств. Гумилев вел кружки в Пролеткульте, в Институте живого слова, в «Звучащей раковине» и проч. Мы оба – у военных курсантов.
В «Чукоккале» об этом массовом насаждении литературных кружков сохранилась такая эпиграмма:
Широкий путь России гениюСулят счастливые ауспиции.Уж Гумилев стихосложениюКитайцев учит из милиции…Но Гумилев был не склонен к малодушному ропоту. Иногда мне казалось, что он даже как будто радуется широкой возможности приобщить молодежь к поэзии, хотя, конечно, в глубине души предпочел бы всецело отдаться своему призванию поэта. […]
Натура энергичная, деятельная, отлично вооруженная для житейской борьбы, Гумилев видел даже какую-то прелесть в роли конквистадора, выходящего всякий день на добычу. На первый взгляд он был хрупок и слаб, но мускулы у него были железные»6.
* * *Через два года Гумилёва было не узнать. Истощённый, с землистым цветом лица и мешками под глазами, он представлял из себя тип человека, который люто ненавидел Советскую власть. До одури, до умопомрачения. От «идола металлического», как он себя когда-то называл, не осталось и следа. В голове единственная мысль: выжить любой ценой, а по возможности – как можно быстрее бежать за границу!
Моя мечта летит к далекому Парижу,К тебе, к тебе одной.Мне очень холодно. Я верно не увижуПодснежников весной.Мне грустно от луны. Как безнадежно вьетсяЯнварский колкий снег.О, как мучительно, как трудно расстаетсяС мечтою человек.Мучимый ежедневным страхом быть арестованным, поэт тем не менее едва сдерживается, чтобы не сорваться.
«Гражданского мужества у Гумилева было больше, чем требуется, – писала И. Одоевцева. – Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:
Я бельгийский ему подарил пистолетИ портрет моего государя.По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.
Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.
И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.
Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали.
