Долг – Отечеству, честь – никому… полностью

То есть об остальном, Государь, позаботьтесь сами: делайте выводы, принимайте решения, приказывайте… Ну а с меня, светлейшего князя, какой спрос? Наше дело – подчиняться, не более.

Подытожим. Итак, определено место: Евпатория. Силы: от 50 до 60 тысяч. Время: месяц, от силы – два; если повезёт – все три. Враг у ворот! Он уже бьётся рогами…

А из Севастополя вопль: «Численное превосходство будет на стороне неприятеля…»

И уж совсем вдогонку: «Мы положим животы свои в отчаянной битве на защиту Святой Руси и правого ее дела; каждый из нас исполнит долг верного слуги своего Государя и честного сына Отечества, но битва эта будет одного против двух, чего, конечно, желательно бы избегнуть…»

Так что перед нами… ОТПИСКА. Некая констатация факта. И ни слова – что делать? Никакого ответа на извечный русский вопрос. Впрочем, присмотревшись, вывод из изложенного князем напрашивается сам по себе в виде панического речитатива: вторжение неминуемо… вероятнее всего – в районе Евпатории… силы неравны… «битва эта будет одного против двух»… и «мы положим животы свои в отчаянной битве»… Отбиться бы! Какое – воевать?!

Поэтому не постесняемся сделать свой вывод: «Всеподданнейшая записка» светлейшего князя Меншикова на Высочайшее имяпреступна по сути.Точка.

Кудахтать – извините, это даже не малодушие, это – предательство! В приснопамятном 1941-м такое поведение назвали бы паникёрством. А потом – и к стенке! Так что повезло «светлейшему». Правда, такое «везение» для Российской империи обошлось слишком дорого. Расплатились, как всегда, солдатской кровью…

Союзники, по всей видимости, решили сровнять Севастополь с землёй. Как у каждой крепости, у этой имелась своя «ахиллесова пята»: почти полная незащищённость с суши. И это несмотря на то что с моря черноморская база надёжно прикрывалась береговыми батареями. Однако Южная сторона была вообще оголена (как показали события, и Северная – тоже).

Только теперь, вновь очутившись в Севастополе, князь Меншиков, казалось, отдышался и стал понемногу приходить в себя. С лихорадочной одержимостью он начинает укреплять город с суши, особенно незащищённую его Южную сторону, где к сентябрю 1854 года было установлено до полутора сотен пушек разного калибра[85] и назначения. Затем по приказу Меншикова 11 сентября у входа в Севастопольскую бухту входят наиболее изношенные суда, где их затапливают поперёк рейда. Знать названия этих героических (без всякого пафоса) кораблей нам, потомкам, не только можно, но и должно. Их было семь: линейные корабли «Варна», «Селафаил», «Силистрия», «Три Святителя», «Уриил»; фрегаты «Флора» и «Сизополь». (Через некоторое время для усиления заграждения рейда от возможного прорыва вражеского флота будут затоплены ещё три линкора и три фрегата.)

Поклонимся этим ветеранам: своими израненными корпусами и мачтами они преградили врагу путь к черноморской твердыне…

«Трудно вообразить, – писал один из офицеров-черноморцев, – это грустное чувство при виде погружающегося родного корабля. Корабль не есть просто соединение дерева, железа, меди и снастей, нет – это живое существо, способное понять все хлопоты, старания, труды о нём и отблагодарить вас с полной благодарностью…»²⁹

Кто уж точно не собирался ни кланяться, ни губить понапрасну корабли – так это вице-адмирал Корнилов. Получив приказ князя Меншикова о затоплении кораблей на Севастопольском рейде, а освободившихся матросов использовать для обороны на суше, он едва сдерживал свой гнев. Собрав военный совет, на который были приглашены флагманы и командиры кораблей, начальник штаба флота объявил, что, несмотря на полученный приказ, считает решение командующего ошибочным и непродуманным.