5 октября корабли союзников бомбардировали береговые батареи Севастополя в течение всего светового дня. Несмотря на упорное сопротивление со стороны защитников цитадели, силы были явно неравны. Да и артиллерийские мощности батарейных орудий оказались далеко не те, какие от них ожидали. Например, только половина орудий Константиновской батареи могла бить по вражеским кораблям. К концу дня положение этой батареи стало ещё плачевнее, так как выяснилось, что орудия верхнего яруса чуть ли не полностью выведены из строя (из почти трёх десятков боеспособными остались лишь пять пушек).
По результатам дня картина оказалась безрадостной: из 152 орудий береговых батарей было сделано 16 тысяч выстрелов; из 1244 корабельных орудий союзников выпущено 50 тысяч снарядов32.
Несмотря на всю трагичность ситуации, русским бомбардирам удалось вывести из строя несколько вражеских кораблей. С многочисленными пробоинами вышли из боя английские «Arethusa» и «Albion»; а пароходо-фрегат «Spiteful» лишь чудом не ушёл ко дну. Французы едва не лишились сразу трёх судов – «Ville de Paris» (50 пробоин), «Napoleon» (с пробоиной ниже ватерлинии) и «Charlemagne» (с повреждением паровой машины); серьёзные повреждения получили «Jupiter» и «Agamemnon» (под флагом контр-адмирала Лайонса).
Русские офицеры, рассматривая в подзорные трубы подбитые корабли противника, были довольны:
– Вот такая тебе, мусью, с’est la vie… То-то ещё будет, шаромыжники…
В тот день береговые батареи потеряли 16 человек убитыми и 122 ранеными33. Но это были только «цветочки». На суше наши дела были совсем плохи: артиллерийская перестрелка унесла более тысячи солдатских жизней; были разбиты 45 орудий. То были наши первые серьёзные потери…
Британский адмирал Джеймс Дундас писал в донесении:
И вот тут нам вновь придётся вспомнить главного виновника этих жертв – морского министра Российской империи, а по совместительству – главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму князя Меншикова[88]. Большие потери – всегда вина командиров. Когда же этих самых командиров много, виноват всё равно один – самый главный. В данном случае это и был уже известный нам «стратег» светлейший князь.
Так вот, наши командиры посчитали, что в день обстрела города корабельными пушками противник решится на штурм. Именно поэтому кому-то из этих самых командиров в голову пришла, в общем-то, очевидная мысль: согнать к батареям побольше солдатушек-ребятушек с тем, чтобы в случае штурма атакующим был дан достойный отпор. Оно, вроде, всё так, только и противник ведь не лыком шит – хитёр и изворотлив. Но про это, видать, как-то позабыли. Как и про то, что у них, у ворогов-«лягушатников» вкупе с британскими «торгашами» задача была иная: сломить сопротивление, нанеся противоположной стороне наибольший урон. Что эти англо-французы немедля и осуществили.
К князю Меншикову можно относиться по-разному, но за Крымскую кампанию он заслужил только одно приложение к своей фамилии – Меншиков-Недодумкин. Ибо с первых же боёв за Севастополь князь вновь обрёл своё обычное, какое-то полубессознательное состояние, ибо опять стал недодумывать. Например,
Второе: эти несчастные пехотные части даже не скрывали, что они – потенциальная мишень. Не окапывались, не прятались в естественных складках местности и даже никак не маскировались. Пришли – и рассыпались у батарей да по пригоркам: здрасть, мол, друзья-бомбардиры, а вот и мы! Посидим тут рядышком с вами, воздухом подышим, вдруг вороги на штурм пойдут. А уж как полезут – мы им тут и зададим!..
О происходящем на берегу противник получал даже не от лазутчиков: всё прекрасно просматривалось из подзорных труб. Как увидели огромное скопление народа в радиусе досягаемости орудий, так и:
– Fire!..
Залп-другой… И от солдатушек-ребятушек – руки-ноги-головы… Я без всякого цинизма – с ужасом! Потому как за подобное головотяпство кто-то должен был отвечать! И самое печальное: бедных русских мужичков так всю войну и бросали из пекла в пекло. Не удивлюсь, что выражение
А чем же занимался князь Меншиков? Да всё тем же – командовал.
Интересную запись находим мы в мемуарах сенатора К. Фишера:
