Наши бойцы с винтовками и гранатами шли в атаку, повергая самураев в бегство. Эта сложная, многофигурная композиция была отмечена премией. Но не сохранилась, глина потрескалась и фигурки развалились.
Девушку-пилота юный скульптор вылепил под впечатлением дальнего перелета летчиц-героинь Осипенко, Гризодубовой, Расковой. Тогда многие ребята в Горном переулке мечтали стать летчиками, но лишь одному из друзей — Валентину Старостину в годы войны довелось летать на боевом самолете.
Из школы Ваня пошел в клубную столярку к деду Михею за клеем. Обошел широкую весеннюю лужу, темневшую перед дверью столярки, и спустился в полуподвал, где пахло свежим деревом и пол усыпан завитками золотистых стружек. Дед, гоняя фуганок, не услышал бы его, но оглянулся на блеснувший в дверях солнечный луч.
— Здорово были, — радостно встретил он Ваню и, продолжая что-то наговаривать по-стариковски, расчистил верстак, взгромоздился на него, достал из-за фартука кисет и не спеша стал закручивать козью ножку.
— Закуришь? — глянул на Ваню. — Ну и не надо, не привыкай, дурное это дело… баловство! Да так ведь залезает в душу, что и мочи нет.
Ваня слушал, раскрыл незаметно альбом и, поглядывая на деда, на стену за его спиной, где вкривь и вкось разместились разные столярные инструменты, пробовал рисовать. Михей заметил:
— Старика-то! — и закашлялся. — Али какого апостола спишешь с меня. Видел в молодости, как малевали их в кочкарской церкви богомазы. Халаты у них забрызганы краской, что тебе курями засижены, а сами-то в белых рубашках, разговор и обхождение ненашенское, столичное.
Козья ножка сгорела скоро, дед слез с верстака и, не глянув, что нарисовал его юный друг, взялся за рубанок.
— Пора за дело, дерево тоскует, уж и у рубанка лезвие зудит, — погладил строганый брусок. — Гляди, как лоснится, нешто полированный.
В столярку спустился Женя Недзельский. Он обратил внимание на стоявшие тут декорации к пьесе Островского «Бедность не порок» — ее ставили в клубе самодеятельные артисты, и Женя играл приказчика Митю. Как бы входя в роль, он встал на колени у верстака, протянул с мольбой руки: «Вот перед истинным, Пелагея Егоровна».
— Да ведь плачу-то в эту минуту натурально, — сказал Женя, поднимаясь и отряхивая стружки. — А теперь покидаю родной клуб, ухожу в армию, в школу военных шоферов, вот приглашение, — достал из кармана повестку.
Михей протянул руку.
— Ишь ты, — засмеялся Женя, — дед-барадед, тебе не положено. — И обнял Михея, прощаясь с нами.
Когда Женя ушел, дед засуетился, что-то начал искать, наконец достал плитку столярного клея, поскреб ее ржавым от табака ногтем, постучал о верстак и подал Ване.
— Тоже, гляди так, скоро и ты уйдешь, — сказал он растроганным голосом.
Ваня понял, что Михей совсем расчувствовался, и ему жаль стало бездетного старика. А потом он бежал домой через отвал, склоны которого обтаивали, лес за шахтой «Серебровкой» заметно розовел. И ему вспомнился Саврасов, о котором так много и задушевно рассказывал Николай Станиславович.
Художник нашел светлый и чистый образ сельской Руси в костромской деревне Молвитино, где церковь с белой колоколенкой, перешагнувшая в наш век, словно бы грустит о той далекой весне. Возле картины чувствуешь себя как-то приподнято, даже, кажется, слышишь, как гомонят вестники весны. Пока жива природа и в полях будут пестреть проталины, а на березах гомонить грачи у своих гнезд, мы будем отождествлять весну с картиной Саврасова «Грачи прилетели».
…Состоялась первая вылазка студийцев на этюды. Повсюду пестрели хрупкие лоскуты снега с подталыми закрайками, а посреди берез синели рябящиеся на ветру лужи… У Вани новый этюдник из Михеевой фанеры, у меня походный стульчик, у девчат альбомы и акварельные краски. А Николай Станиславович поставил этюдник на раскладные ножки, рядом установил зонт — устраивался основательно. А мы, перебегая с бугра на бугор, искали место посуше и покрасивее.
— Дело вовсе не в красоте! — наставлял художник. — Дело в том, чтобы понять натуру, научиться красками передавать настроение, то есть состояние природы: пасмурный, солнечный, ветреный ли день…
Но мы долго не начинали работать, а издали, или ненароком, проходя мимо, все посматривали, как пишет наш руководитель. И незаметно, один по одному, собрались за его спиной. Николай Станиславович смешивал краску на палитре и быстро, мазок к мазку, писал стволы, глубоко-синюю лужу и отраженные в ней небо и лес. Лоскуты снега холодно сверкали на солнце.
Сердце у нас замирало и прыгало в груди от восторга — все получалось здорово! Мы начали подталкивать друг друга и разбаловались. Потом затихли, сгрудились на островке, будто зайцы, и стали писать этюды. Девчонки уединились и работали акварелью, обмакивая кисточки в весеннюю воду.