Николай Станиславович, наблюдая за нами, подумал, что мы замерзли — ветерок был свежий. Он вырвал из альбома плотный белый лист, сделал кораблик и пустил его по ручью. Мы обрадовались, закричали, но не успели перехватить. Кораблик, ныряя на перекатах и волнах, проплыл мимо. Обо всем этом мы с Ваней записали в дневниках, но утаили о разборе наших этюдов. Одним была похвала, кому-то выволочка с назиданиями, а в общем для всех полезный разговор.
— Надо кисточками писать, — говорил Николай Станиславович, — а не мазать, как помелом. Ручей должен казаться текучим: то блеснет на солнце, то скроется под снегом.
На этот раз, кажется, попало Ване. Однако это не задело его самолюбия, критику он считал нужной. А в напутствие Николай Станиславович еще сказал: «Не забывайте, что работать надо, разув глаза — смотреть сравнениями: теплое с холодным, сколько темного и что самое светлое, что ближе, а что дальше — передний план сравнивать с дальним».
Весна дурманит цветением, впечатляет красками, пробуждает жизнь. Люди вышли за околицы вскапывать землю, садить картошку. Ваня помогал бабушке, а потом мы с ним делали у нас во дворе кизяки. Работали проворно, чтобы закончить поскорее и пойти на этюды.
— Молодцы-удальцы, — похвалила нас мама, утирая пот с разгоряченного лица.
День был жаркий. Воду для кизяков мы собрались было таскать из ямы на задворках. Когда пришли и Ваня хотел зачерпнуть ведром, то заметил черного жука. Он, огребаясь лапками, как веселками, погрузился на дно ямы.
— Подожди! — остановил меня Ваня. — Здесь поселился жук-плавунец, пускай живет, а воды мы наберем из лотков.
Моторы день и ночь откачивали воду из шахт, она неслась по деревянным лоткам, наполняя разрезы Жуковский, Шалыгинский и другие. Мы купались в этих искусственных водоемах, устраивали соревнования по плаванию, писали этюды с отражением шахтных копров.
Не раз мы с Ваней наблюдали на шахте, как женщины-откатчицы толкали вагонетки по эстакаде. Днем и ночью, в дождь ли, когда лампочка едва светит в косых струях ливня, они вдвоем катили вагонетки в дальний конец эстакады, сваливали там руду и налегке подкатывались обратно. Ваня задумал скульптурную композицию «Откатчицы», но ему не удавалось движение, тогда мы решили порисовать друг друга у старой вагонетки. Нас увидела проходившая мимо шахтерка Лида. Она шла из ночной смены в мокрой брезентовой спецовке, очень огрублявшей ее фигуру, широкие штаны сковывали движение. Шахтерка была в каске, надетой на клетчатый платок, и с лампой-карбидкой. Из-под платка выбивались светлые волосы, Лида поправляла их, приближаясь к Ване, как будто намереваясь позировать. Она давно просила нарисовать ее.
Ваня воспользовался этим и стал рисовать Лиду возле вагонетки. Девушке было интересно, что получится, и она краем глаза видела, как бегал по листу карандаш, оставляя прерывистые, угловатые, округлые линии. Каждая линия оценивалась: «Похоже, или не похоже» — и художник то и дело пускал в ход резинку…
Рисунок остался незаконченным. Качинский все же отметил его и решил пригласить в студию шахтера, чтобы мы порисовали его на занятиях. Но вначале провел с нами экскурсию на шахту «Октябрь», после чего стал писать «Подземного бурильщика». Собирая материал по этой теме, Николай Станиславович спускался и рисовал в шахте.
В сумерках Ваня сидел на оструганных бревнах. Плотники начали ставить сруб на пустыре, густо заросшем птичьей гречишкой, конотопом, душистой пустоцветной ромашкой. Первый венец уже покоился на развале золотисто-оранжевой щепы. Пахло свежестью и прохладой. Где-то далеко, может быть, над демаринским бором, собиралась гроза. Посверкивали молнии, и Ваня едва улавливал отдаленные раскаты. Неожиданно его привлек фосфоресцирующий в траве огонек. Он манил к себе загадочным светом. Ваня опустился на колени, чтобы разглядеть, но ничего, кроме холодного сияния, не нашел. И, удивляясь влекущему свету, он вспомнил рассказы о разных таинственных свечениях. Однако уже знал, что это крохотный жучок зазывал на свидание подобного себе.
Теплый и тихий воздух летней ночи не колыхнется и даже не дрогнет под крылом ночной птицы. Было так легко и вовсе не верилось, что где-то шла война…
Ваня спохватился: утром плотники могут растоптать светлячка, и потянул руки к огоньку. Сорвал осторожно пучок травы, и сразу погасло холодное свечение. Затаив дыхание, он стал ждать. Прошло какое-то время, фонарик снова зажегся, тогда Ваня бережно понес его в ладонях, будто плененную звездочку, в укромное место.
А ночью Ваню разбудили глухие раскаты грома. Молнии вспыхивали беспрестанно, высвечивая щели в ставне. Вот отчего ярко зажегся светлячок и мерно перестукивали кузнечики — предвещали грозу. Но шумный, спорый ливень, припустивший вслед за последним раскатом грома, он заспал.
Родное мое село Кочкарь стоит в пяти километрах от Пласта, на речке, которая малым притоком впадает в другую, а та в большую и через Тобол, Иртыш и Обь достигает Ледовитого океана, далеких окраинных земель России, куда нам пока и не мечталось.