Тетка Матрена сердобольно угощала меня картошкой. Я доставал ее из прокопченного чугунка, чистил, посыпал крупной темной солью — и жадно ел без хлеба. Его не хватало, весь паек съедали враз за обедом. Электрическая лампочка горела вполнакала, тускло освещая серую кучу стоптанных, заплатанных валенок, умывальник у печки, кадушку в углу и немудреную одежонку на вешалке. «Вот бы написать», — мечтал я и подкреплялся картошкой…
Зимними ночами дядя Андрей не торопил рассвет: ночь была вокруг него всегда. Она тяжелее и дольше тянулась в тревоге за сына. Иногда он касался висевшей над кроватью увеличенной фотографии. Потрескавшиеся от дратвы пальцы скользили по глянцованному изображению молодого красноармейца в гимнастерке — это сын Петя в первый мирный год службы.
Фотография Пети была и в моем альбоме, я показал ее Ване, рассказал про дядю Андрея. И Ваня вдруг решил вылепить красноармейца. Я загорелся его идеей, помог намесить глину и ушел, когда Ваня облачился в бабушкин фартук. Представляю, как он начал лепить обеими руками голову, пристально вглядываясь в солдатское фото. «У Вани профессиональный подход», — сказал как-то Николай Станиславович, наблюдая его за работой.
Прошло несколько дней, и Ваня, завершая скульптуру, пожалуй, больше разглядывал ее, лишь изредка касаясь каким-либо инструментом, и всегда помалкивал. Мне нравилась неподдельная серьезность друга. Он то отходил и приседал, то брал фотографию и снова что-то делал. Сходство получилось большое, я смотрел и думал с досадой, что дядя не видит, но все-таки предложил отнести ему.
Ваня вначале удивился, но тут же согласился.
— Пошли! — коротко сказал он.
Мы поставили скульптуру в корзину и понесли. Долго обметали валенки в сенях, шептались, не зная, как сказать про портрет.
— С другом пришел? — угадал дядя, когда мы поздоровались.
— Ага, с Ваней, — взволнованно ответил я и подтолкнул его с корзиной к столу. — Петю принесли! Ваня слепил! — выпалил я с какой-то гордой решимостью.
Дядя выпустил валенок, поднялся и медленно двинулся, как-то неестественно огребаясь руками, пока не коснулся глиняной головы. Торопливо перебирал пальцами, нащупал уши, погладил щеки и осторожнее, словно на живом лице, тронул глаза, губы и замер.
Мы ждали…
— Петя, — сказал он тихо, — вот и встретились, кабы еще слово какое услышать. А вы молодцы, ребята! Спасибо, порадовали… — и замолчал, грузно опустив плечи.
Тикали, словно разбежавшись, старые ходики…
— Кончится война, соберу племянников, родных — послушаю голоса и как будто повидаюсь со всеми, — поделился дядя мечтой своею.
Но многие не вернулись с войны, с кем дядя хотел «повидаться», и сын его Петр Андреевич Пятыгин, младший командир, погиб на фронте задолго до Дня Победы.
Зинаида Яковлевна — бабушка Вани Чистова была ему не родная, а, взяв на воспитание Ваню, привязалась к нему. И никто подумать не мог, что они чужие. Мало того, они были счастливы.
Бабушка рассказывала нам о старине, о том, как в молодости ездила к родственнику богомазу в Суздаль. Видела там иконописцев. Были они разные: личники, например, писали лица, подмастерья — одежду. Первоклассные мастера писали на вызолоченных досках, наряжали иконы в серебряный оклад.
Храня на память об этой поездке суздальскую икону, бабушка толковала, что в небесах краска голубец, изумруд, в одеянии — киноварь, вохра, а на поземи, земле значит, натуральные порошки — так рассуждали богомазы.
В переднем углу на столике у Яковлевны стояла глиняная голова — ее портрет, вылепленный Ваней в натуральную величину. Открытые глаза из глубоких глазниц смотрели, точно как в жизни, спокойно. На лбу и на впалых щеках морщины. «Только не говорит», — дивились соседки, разглядывая скульптуру.
Когда мы засиживались, вечеруя с Ваней, бабушка угощала нас чаем, заваренным сушеной клубникой. Ставила на стол старинные чашечки с тоненькими ручками и доставала из хлебного ларца сухарики, зачерствелый пряник, плюшечку — это было невиданное лакомство! Кто-то угощал ее, а она приберегала для Вани.
Мы подговаривались и просили рассказать бабушку о русско-японской войне. В молодые годы она была сестрой милосердия. Расспрашивали о Верещагине. Известный художник наверняка оставался заметной фигурой и на войне, думали мы. Но бабушка отвечала: «Кого там… Театр военных действий велся на суше и море». Бабушка крестилась, дескать, не дай бог — светопреставление, и в сердцах на эту войну:
— Гитлера, супостата, покарай гнев народный!..
Соседка Яковлевны и Ивана, Михеиха, была замкнутой, ходила в шали, накрывая голову и плечи. Она напоминала нам рембрандтовскую старуху. Ваня договорился через дедушку Михея, и мы пошли ее рисовать.
В домике у них было тесно. Кое-как устроились, посадили бабку возле печки и начали шуршать карандашами. Она по-совиному разглядывала нас через круглые очки.
— Для чего же, ребятки, списываете меня? Уж не грешно ли это? — спросила наконец.
Михей, громко позевая «Э-хе-хе-а!», отвечал ей:
— Не грешно-о, старуха, не бойсь.