– Вот черт! Понимаешь, в каждом городе есть свои аристократы, эдакая… ну, семья без страха и упрека. Эмалин и Эми Хокинс – наши аристократы, славные пожилые тетушки, очень добрые люди. Их отец был конгрессменом. Напрасно Джонни-Медведь их подслушивал. Ох, да они ведь его кормят! А те люди зря угостили его виски. Теперь он от дома сестер Хокинс ни на шаг… Теперь он знает, что ему всегда за это нальют.
– Они твои родственницы? – спросил я.
– Нет, но… они не такие, как все. Мы соседи. Они сдают землю в аренду каким-то китайцам… Понимаешь, это трудно объяснить. Сестры Хокинс – вроде символа. Они олицетворяют собой все самое лучшее в людях. Их мы приводим в пример своим детям…
– Ну и что ж, – возразил я, – разве Джонни выдал какую-то страшную тайну?
– Не знаю. Я не понимаю, что все это значит. И в то же время понимаю… Ох! Ладно, ступай домой. Я сегодня без машины, пойду пешком. – Он развернулся и поспешил скрыться в медленно клубящемся тумане.
Я зашагал к пансиону миссис Рац. С болота доносилось бормотание дизельного двигателя и лязг огромной стальной пасти, проедающей траншею в болотной жиже. То был вечер субботы. В воскресенье утром землечерпалку должны были остановить и дать ей отдых до полуночи. По звуку я понял, что работает она исправно. Поднявшись по узкой лестнице в свою комнату, я, не гася свет, лег в постель и уставился на обои с блеклым цветочным узором. Мне вспомнились женские голоса, которыми говорил Джонни-Медведь. Ведь это были настоящие, живые голоса, а не пародия… Я представил себе их обладательниц: сухую чопорную Эмалин и заплаканное, искаженное горем лицо Эми. Что же причинило ей столько боли? Только ли одиночество незамужней женщины средних лет? Это казалось мне маловероятным, уж слишком много страха было в ее голосе. Я уснул с включенным светом, и мне пришлось встать среди ночи, чтобы его выключить.
Около восьми утра я пошел к землечерпалке. Рабочие наматывали на барабаны новый кабель и скручивали старый, износившийся. Я последил за их работой и примерно в одиннадцать вернулся в Лому. Перед пансионом миссис Рац стоял легковой «форд» Алекса Хартнелла. Он крикнул:
– Я как раз собирался заехать за тобой на болото! Утром забил пару куриц и решил, что ты поможешь мне с ними расправиться.
Я с радостью согласился. Повар у нас был хороший – толстый и бледный, как тесто, – но в последнее время он почему-то нравился мне все меньше. Он курил кубинские сигареты, вставляя их в бамбуковый мундштук. Я терпеть не мог, как по утрам у него дрожали и подергивались пальцы. Руки у повара были чистые, тут надо отдать ему должное, но всегда обсыпаны мукой, точно руки мельника или тельце у моли. Раньше я никогда не понимал, почему ночных мотыльков у нас называют мельниками, а теперь вот понял.
Словом, я сел в машину Алекса, и мы поехали вниз, на плодородные юго-западные земли. Солнце ярко светило на чернозем. Когда я был маленьким, один соседский мальчишка-католик сказал мне, что по воскресеньям всегда бывает солнце – хоть на минутку да выглянет, – потому что это Божий день. С тех пор меня так и подмывает проверить его теорию.
Алекс прокричал:
– Помнишь про сестер Хокинс?
– Конечно, как не помнить.
Он показал пальцем вперед:
– Вон их дом!
Самого дома было практически не видно за высокой изгородью из кипарисов. Наверняка внутри притаился и небольшой садик, но из-за верхушек деревьев выглядывали только крыша особняка и верхняя часть окон. Стены были бежевые, а отделка темно-коричневая – так в Калифорнии обычно красят железнодорожные вокзалы и школы. Пройти сквозь кипарисовую изгородь можно было через две калитки, спереди и сбоку от дома, а за ним, позади изгороди, стоял амбар. Ровно подстриженные кипарисы образовывали настоящую стену, невероятно толстую и прочную.
– Они защищают от ветра! – прокричал Алекс сквозь рев мотора.
– Но не от Джонни-Медведя.
Тень пробежала по его лицу. Он махнул рукой на белое квадратное здание посреди поля:
– Там живут китайцы-издольщики. Настоящие работяги, мне б таких!
В эту секунду из-за угла дома на дорогу вышла лошадь, запряженная в легкую двухместную коляску. Серая кляча была уже старая, но ухоженная, да и чистая коляска блестела на солнышке. На шорах красовались большие серебряные буквы «Х». Вот только мартингал – повод, идущий от узды к подпруге, – показался мне чересчур коротким для такой старой клячи.
Алекс крикнул:
– А вот и они! В церковь едут!
