Он легко встал на ноги. Я был заинтригован, мне хотелось увидеть представление. Я положил на стойку монету. Джонни одним махом выпил свое виски, и уже в следующую секунду я пожалел о том, что натворил. Джонни вышел на середину комнаты и принял свою фирменную позу «у окна». Я боялся смотреть на Алекса.
Раздался холодный голос Эмалин:
– Она здесь, доктор.
Я зажмурился, чтобы не видеть Джонни-Медведя, и он тут же пропал: перед моими глазами стоял образ Эмалин Хокинс.
Мне уже приходилось слышать голос врача, когда мы повстречались на дороге, и именно этот голос сейчас произнес:
– Говорите… она потеряла сознание?
– Да, доктор.
Ненадолго воцарилась тишина, а потом врач очень тихо сказал:
– Почему она это сделала, Эмалин?
– Сделала что? – В холодном голосе послышалась угроза.
– Я ваш врач, Эмалин. Я лечил вашего отца. Вы должны рассказать мне все, как было. Думаете, я никогда не видел похожих следов на шее? Долго она провисела в петле?
На сей раз тишина висела долго, а потом из голоса Эмалин исчезли все холодные нотки. Она говорила тихо, почти шептала:
– Две или три минуты. Она ведь поправится, доктор?
– О да, со временем оклемается. Травма не очень серьезная. Но зачем она это сделала?
Ответивший ему голос был в сто раз холоднее прежнего:
– Понятия не имею, сэр.
– Вы имеете в виду, это не мое дело?
– Я говорю как есть, сэр.
Врач дал несколько рекомендаций по лечению и уходу за больной, посоветовал поить ее молоком с капелькой виски.
– Но прежде всего: будьте с ней поласковее. Это самое главное.
Голос Эмалин чуть дрогнул:
– Вы… вы ведь никому не расскажете?
– Я ваш врач, – прозвучал тихий ответ. – Разумеется, я никому не расскажу. И сегодня же вышлю вам снотворное.
– Виски?
Я открыл глаза. Передо мной стоял безобразный Джонни-Медведь и широко улыбался присутствующим.
Все пристыженно молчали. Толстяк Карл уперся взглядом в пол. Я с виноватым лицом повернулся к Алексу: ведь это действительно была моя вина.
– Я не думал, что он такое выкинет… Прости.
Я вышел на улицу и вернулся в свою мрачную комнатушку у миссис Рац. Там я открыл окно и посмотрел на клубящийся, пульсирующий туман. С далекого болота донеслись звуки заводящегося дизельного двигателя, а потом и лязганье огромного ковша, принявшегося за работу.
На следующее утро на нас свалилась целая куча забот и хлопот, как нередко бывает при строительных работах. Новый трос отчего-то порвался, ковш упал на понтон, и тот вместе со всей нашей работой ушел на восемь футов под воду. Мы врыли в болото анкерную сваю и стали вытягивать понтон из воды, но трос лопнул опять и начисто отхватил ноги одному из рабочих. Мы перевязали обрубки и отвезли рабочего в Салинас. А потом посыпалось: от занесенных тросом микробов у рабочего развилось заражение крови, а повар наконец оправдал мои опасения и попытался продать нашему инженеру баночку марихуаны. Словом, о покое можно было только мечтать. Прошло две недели, прежде чем мы установили новый понтон, наняли нового рабочего и сменили повара.
Мое знакомство с общественной жизнью Ломы на время прекратилось, но когда землечерпалка заработала и дизельный двигатель вновь уютно забормотал на болоте, я решил навестить Алекса Хартнелла. Проходя мимо дома сестер Хокинс, я заглянул внутрь сквозь калитку в кипарисовой изгороди. Дом, казалось, окружала кромешная тьма – ее усиливал тусклый свет в одном из окошек. В ту ночь дул легкий ветер, кативший по деревне клубы тумана, похожего на перекати-поле. Я то шел по чистой дороге, то вдруг исчезал в серой мгле, а вдалеке метались по полям огромные серебряные шары тумана. Мне почудилось, что во дворе сестер Хокинс кто-то стонет, а когда я вышел из тумана, в поле поспешно юркнул темный силуэт. По характерному шарканью я понял, что это китаец-рабочий в сандалиях. Китайцы едят чего-то такое, что можно поймать только ночью.
Алекс открыл дверь почти сразу. Вроде бы он был рад меня видеть, да и сестры дома не оказалось. Я сел поближе к печке, и он принес бутылку того отменного бренди.
– Слышал, у тебя большие неприятности, – сказал Алекс.
Я вкратце рассказал о последних событиях:
– Где-то даже исследования проводили: беда и впрямь не приходит одна. Они случаются по три, пять или семь зараз.
Алекс кивнул:
– Иногда мне тоже так кажется.
– Как поживают сестры Хокинс? – спросил я. – Мне сейчас померещилось, что возле их дома кто-то плакал.
Алекс, казалось, не хотел говорить об этом – и одновременно очень хотел.
– Я к ним заходил неделю назад. Мисс Эми плохо себя чувствовала, и я ее не видел. Только с мисс Эмалин поговорил… – Тут Алекс не выдержал и затараторил: – Слушай, что-то там неладное творится, какая-то чертовщина…
– Ты прямо как родственник о них печешься, – заметил я.
– Ну, их отец очень дружил с моим, а сестер мы с детства называли тетушкой Эми и тетушкой Эмалин. Они не способны на дурной поступок… Нам всем придется нелегко, если сестры Хокинс окажутся вовсе не сестрами Хокинс.
– Коллективное сознание? – спросил я.
