Мы сняли шляпы и почтительно кивнули проезжавшим мимо женщинам, а те чопорно кивнули в ответ. Я успел хорошенько их рассмотреть. Сказать, что я был потрясен – ничего не сказать. Они выглядели почти точь-в-точь так, как я их представил. Дар Джонни-Медведя оказался куда сложнее: он мог не только говорить голосами других людей, но и рисовать в воображении слушателя их облик. Я сразу понял, кто из двух женщин Эмалин, а кто Эми. Ясные уверенные глаза, острый волевой подбородок, безупречные, словно алмазом вырезанные губы, сухое и прямое тело – то была, несомненно, Эмалин. Сестра одновременно и походила на нее, и нет: ее черты были мягкими, глаза теплыми, губы полными, а грудь пышной. Если рот Эмалин был тонкой ниточкой от природы, то Эми нарочно поджимала губы. Эмалин выглядела на пятьдесят или пятьдесят пять, Эми – лет на десять младше. За все свое пребывание в Ломе я видел их всего раз, больше такой возможности не представилось. Странно, но меня до сих пор не покидает ощущение, что этих двух женщин я знаю лучше всего на свете.
– Теперь понимаешь, что я имел в виду под аристократами? – крикнул Алекс.
Я кивнул. Это сразу бросалось в глаза. Любое общество чувствует себя… спокойно, когда рядом такие женщины. А в Ломе – с ее туманами и огромным, страшным как смертный грех болотом – сестры Хокинс и вовсе были необходимы. Неизвестно, до чего могли дойти местные жители, если бы не окружавшие сестер спокойствие и присутствие духа.
Ужин вышел на славу. Сестра Алекса поджарила курицу в сливочном масле и вообще приготовила все как нельзя лучше, так что я проникся еще большим недоверием и неприязнью к нашему повару. Мы сидели за обеденным столом и пили отменное бренди.
– Не понимаю, зачем ты ходишь в «Буффало», – сказал я. – Виски там хуже некуда…
– Знаю, – кивнул Алекс. – Но «Буффало» – это душа Ломы. Наша газета, театр и клуб.
Он был совершенно прав. Настолько прав, что нам обоим стало ясно: когда Алекс заведет машину и повезет меня домой, мы непременно заскочим на часок в «Буффало».
Мы уже почти доехали до деревни, когда вдалеке показались тусклые фары другого автомобиля. Алекс встал поперек дороги и заглушил мотор.
– Это доктор Холмс, – пояснил он.
Встречной машине пришлось остановиться, потому что нас было не объехать.
– Здравствуйте, док! – крикнул Алекс. – Когда найдется минутка, не заедете ли к моей сестрице? У нее какая-то шишка на шее вскочила.
Доктор Холмс ответил:
– Ладно, Алекс! Я заеду и осмотрю ее. А сейчас пропусти, будь добр, я тороплюсь!
Алекс на этом не успокоился:
– А кто заболел, док?
– Да у мисс Эми припадок случился! Мисс Эмалин просила приехать как можно скорее. Освободи дорогу, пожалуйста.
Алекс отъехал и пропустил доктора вперед. Мы поехали дальше. Я уже хотел заметить, какой ясный нынче вечер, но посмотрел вперед и увидел клубы тумана, наползающие на холм с болота подобно стаду улиток. «Форд», вздрогнув, затормозил у дверей бара. Мы вошли внутрь.
Толстяк Карл встал нам навстречу, натирая полотенцем стакан, и потянулся за бутылкой.
– Ну, чего налить?
– Виски.
На мгновение мне показалась, что его губы растянулись в легкой улыбке. Народу в баре собралось много: пришли все мои работники, кроме повара. Он, верно, сидел у себя в каморке и курил через мундштук кубинские сигареты. Пить он не пил, и уже одно это вызывало подозрения. Два рабочих, инженер и три машиниста сидели за столиком и громко спорили о прокладке траншеи. Недаром говорится в старинной поговорке лесорубов: «В лесу одни бабы на уме, а в борделе – лес».
«Буффало» – самый спокойный из баров, какие мне доводилось видеть в жизни. Здесь никогда не дрались, особо не пели и не жульничали. Мрачный зловещий взгляд Толстяка Карла каким-то чудом превращал распитие алкогольных напитков в спокойное и благообразное занятие. За одним из круглых столиков раскладывал пасьянс Тимоти Рац. Мы с Алексом выпили по одной и, поскольку свободных стульев не было, остались за стойкой – болтать о спорте, торговле и приключениях, настоящих и выдуманных. Словом, самый обыкновенный разговор двух приятелей в баре. Время от времени мы покупали себе выпить и просидели так, наверное, часа два. Алекс уже сказал, что собирается домой, да и мне хотелось отдохнуть. Работники землечерпалки тоже ушли: в полночь у них начиналась новая смена.
И тут двери бара медленно отворились: через порог, покачивая длинными руками и кивая огромной лохматой головой, шагнул Джонни-Медведь. Его квадратные ноги ступали бесшумно, точно кошачьи лапы.
– Виски? – прощебетал он.
Никто не откликнулся. Тогда Джонни стал предлагать товар: лег на живот, как делал это в прошлый раз, и принялся издавать мелодичные гнусавые звуки. Я сразу догадался, что это китайский язык. Потом те же слова повторил кто-то другой, только медленнее и не так гнусаво. Джонни-Медведь поднял голову:
– Виски?
