Вскоре Джим и сам понял, что Желька отличается от американок. Она была очень скромной, никогда не заговаривала первой, только отвечала на его вопросы, да и то едва слышно. Мужа она изучала старательно и прилежно, как Библию. Джим не требовал от нее полного послушания, но она предупреждала любые его просьбы. Желька была хорошей хозяйкой, однако дружеского общения у них не получалось. Она всегда молчала. Ее прекрасные глаза следили за каждым его жестом, и когда он улыбался, она тоже иногда улыбалась – отстраненно и сдержанно. Она без конца что-то вязала, шила, штопала: сидя в кресле, Желька будто бы с удивлением и гордостью смотрела на свои красивые белые руки, способные творить такие чудеса. Она так походила на животное, что Джиму иногда хотелось погладить ее по голове и шее – такие же чувства побуждали его погладить лошадь.
Хозяйство Желька вела безукоризненно. Когда бы Джим ни вернулся с сухих раскаленных гор или с полей на дне каньона, горячий ужин поджидал его на столе. Желька молча наблюдала, как он ест, подставляла тарелки и подливала чай.
Поначалу Джим рассказывал ей о своих делах на ферме, но она только молча улыбалась: так улыбаются иностранцы, когда ничего не понимают, однако хотят произвести приятное впечатление.
– Один жеребец поранился о колючую проволоку, – говорил Джим.
– Ясно, – отвечала Желька без малейших признаков интереса.
Вскоре он осознал, что не может достучаться до жены. Если ее душа и жила какой-то жизнью, то жизнь эта была далеко-далеко, вне его досягаемости. Во взгляде Жельки он видел неприступную стену – о которой сама она и не догадывалась.
По ночам он гладил ее прямые черные волосы, ее бархатные золотистые плечи, а она тихонько постанывала от удовольствия. Лишь в минуты наслаждения в ней просыпалась жизнь: страстная и неистовая. Но уже в следующий миг Желька становилась прежней, настороженной и до боли прилежной женой.
– Почему ты со мной не разговариваешь? – спрашивал Джим. – Разве тебе не хочется поболтать?
– Да, – кивала Желька. – Что ты хочешь обсудить?
Она говорила языком его народа, но душа у нее была чужая.
Прошел год, и Джим затосковал по женскому обществу: по непринужденной болтовне, острым, но приятным шпилькам, пикантным замечаниям. Он снова начал ездить в город, пить и заигрывать с крикливыми девками в баре «Три звезды». Джима они любили за твердое волевое выражение лица и постоянную готовность посмеяться над хорошей шуткой.
– Где твоя жена? – спрашивали они.
– Дома, в сарае, – отвечал он. Эта шутка никогда не теряла своей остроты.
Субботним днем Джим седлал лошадь и брал винтовку – на случай если попадется олень. Всякий раз он заботливо спрашивал Жельку:
– Тебе не будет скучно одной?
– Не будет, – неизменно отвечала она.
А однажды он спросил:
– Что ты сделаешь, если кто-нибудь придет?
Глаза Жельки сверкнули, но она тут же улыбнулась и ответила:
– Велю им зайти в другой раз.
– Я вернусь завтра днем. Город далеко, засветло я вернуться не успею, а в темноте скакать не хочу.
Джим чувствовал, что жене известно о его похождениях, однако она ни разу не подала виду, что чем-то недовольна.
– Тебе надо родить ребенка, – говорил Джим.
Ее лицо озарялось светом.
– Когда-нибудь Господь смилуется над нами! – с жаром отвечала она.
Джим искренне переживал, что жена так одинока. Если бы она подружилась с другими женщинами долины, ей бы жилось куда веселее, но она не умела ходить в гости. Примерно раз в месяц Желька отправлялась к матери и целому выводку братьев и сестер, живущих в доме ее старого отца.
– Повеселишься хоть, – говорил Джим. – Будешь весь день щебетать на своем сумасшедшем языке и хохотать над шутками двоюродного братца – ну, того здоровяка со смущенным лицом. Если б мне пришлось искать в тебе недостатки, я бы назвал один: чужестранка ты, чтоб тебя! – Он вспоминал, как она крестит хлеб, прежде чем отправить его в печку, как перед сном встает на колени в изножье кровати, как смотрит на иконку, пришпиленную к дверце шкафа.
Стояла пыльная жаркая июньская погода. В субботу Джим весь день работал в поле, а часов в шесть вечера, когда сенокосилка убрала последнюю полоску овса, загнал машину в сарай и выпустил лошадей пастись на склонах до воскресенья. Наконец Джим вошел в дом: Желька уже накрывала на стол к ужину. Он умылся и сел.
– Ох, устал! Но в Монтерей все равно поеду. Нынче полнолуние.
Она ласково улыбнулась.
– Вот что мы сделаем, – сказал он. – Если хочешь, запряжем лошадей в повозку и поедем вместе.
Желька снова улыбнулась и покачала головой:
– Нет, магазины уже будут закрыты. Лучше я останусь дома.
– Что ж, тогда пойду седлать лошадь. Я думал, не поеду, выпустил всех лошадок пастись. Теперь вот ловить придется. Ты точно не хочешь со мной?
– Если б пораньше выехали, я бы еще успела в магазины – а так ведь только к десяти доберемся.
– Ну, один-то я и к девяти поспею.
Ее губы улыбнулись, однако глаза смотрели настороженно, выжидательно. То ли день был тяжелый, то ли еще что, но Джим вспылил:
– О чем ты думаешь?!
– О чем думаю? Помню, ты спрашивал меня об этом почти каждый день, когда мы только поженились.
