– Не могу остаться, даже не уговаривай, – покачав головой, сказал Антон. – Я привык в городе жить, там весело и друзей много, там настоящая жизнь, а здесь сонное царство. Нет, Борька, мне скучно здесь, – и медленно протянул, поморщившись. – Скучно! А дрова привезти и картошку выкопать – помощь соберёшь, как раньше бывало. Быстро управитесь, а я отвык от деревенской работы.
Сказал и, насвистывая, неторопливо пошёл по дороге, то и дело поглядывая на новенькие туфли и костюм.
По просёлку они добрались до околицы и по заросшей колее поднялись по холму до берёзового колка. Там было деревенское кладбище, сплошь заросшее высокой травой. Тишина. Лишь птицы щебетали, да изредка порывы ветра доносили крики ребятишек, играющих неподалёку в старых развалинах. Отодвинули скрипучие воротца. Остановились, осматриваясь. Почти возле каждого бугорка или памятника кустилась сирень или шумели берёзки, возле некоторых была черёмуха, да темнели две-три елки. Борис скрылся за кустами, Антон закрутил головой, осматривая деревенское кладбище. Все нашли здесь приют, когда время пришло. Темнели кресты. Некоторые покосились, а другие лежали на земле. А вон там видны памятники. Многие покрашены, а некоторые проржавели, даже надписи не видны. На других могилах вообще ничего не осталось: ни памятников, ни крестов, одни лишь холмики или, наоборот, ямы, заросшие травой. Наверное, некому ухаживать. И могилы превратились в безвестные, никому не нужные, разве что сердобольные старушки положат букетики полевых цветов или печеньки с карамелькой – и всё на этом. А когда сравняются холмики с землёй, зарастут травой, вообще позабудут, что здесь были могилки…
Антон проводил взглядом сороку, которая уселась подальше от них и застрекотала, заволновалась. Шикнул на неё. Сорока закрутила башкой и неохотно перелетела на другое дерево. Стайка воробьёв фыркнула с куста и умчалась вдаль. Солнце пригревало. Разноголосо стрекотали кузнечики. А вон ящерка скользнула на ржавую оградку и застыла – греется…
– Антошка, – донёсся негромкий окрик, и, повернувшись, он увидел брата, который стоял среди кустов сирени и махнул ему рукой. – Иди сюда. Что стоишь-то в воротах?
Осторожно шагая по узкой заросшей тропке, посматривая под ноги, как бы на старую могилку не наступить, не провалиться, Антон добрался до братишки. Он стоял возле большой ограды, где были два старых покосившихся креста, простенький памятник, а рядом свежий холмик с подсыхающей землёй, лежали букетики полевых цветов, два-три веночка, а рядом с невысоким крестом и табличкой, на которой было от руки написано имя матери, стоял стакан и блюдце. Борька сполоснул стакан и налил воды, а в блюдце положил печеньки и горсточку карамелек.
– Наша мамка, – Борька кивнул и, не удержавшись, тихо завздыхал. – Мамка с батяней встретились, а я один остался…
Немного постояв возле ограды, Антон присел на корточки. Подобрал щепку. Несколько раз провёл по холмику, похлопал ладонями, подравнивая, отряхнул руки и закрутил головой, выбирая место, где бы присесть. Потом вытащил старую газету. Расстелил на земле возле соседней оградки, поддёрнув штанины, чтобы не помять стрелки, и присел на корточки. Достал из кармана большую бутылку «Агдама» и стакан. Покрутил в руках консервную банку, похлопал по карманам в поисках ножа и, не найдя его, затолкал банку в карман пиджака. Потом откупорил бутылку, молчком налил и выпил, поморщившись. Покрутив башкой, сорвал какой-то листик, немного пожевал и сплюнул на тропинку.
– Тьфу, дрянь! Пусть земля будет пухом, – пробубнил он, опять налил и протянул братишке. – На, Борян, помяни мамку. Закуску взял, а ножик забыл. Ладно, и так сойдёт. Вон, листьев нарви, пожуешь.
Поколебавшись, Борька взял стакан. Постоял, придерживаясь за оградку. Посмотрел на памятник, на холмик с крестиком и опять вздохнул.
– Вот, мамка, мы с Антошкой пришли, – он немного отпил, сморщился, передёрнул плечами и отдал стакан. – Каждый день ждала, что ты приедешь. И дождалась, когда померла… Пришли, поминаем тебя с папкой, – и, повернувшись, сказал: – Теперь мамка с папкой встретились. И бабака с дедкой с ними. Они там, все вместе, а мы… – и махнул рукой.
– Долго мамка болела? – покосившись на него, сказал Антон и кивнул на холмик. – А кто присматривал за ней?
