– Да, очень долго, – сказал Борька. – Целых четыре месяца лежала! А до этого ходила и молчала. Правда, иногда жаловалась, что грудь болит. Кашель сильный был. Задыхалась. А в конце зимы слегла. Последние месяцы вообще не вставала. Тётка Дарья помогала. Каждый день приходила, уколы делала, купала мамку. Я баню истоплю, воды натаскаю в избу, а тётка Дарья чуточку искупает мамку в корыте, посидит с ней, поговорит и уходит, а я уж ночью присматривал. Свечку зажгу, сяду с книжкой за стол и до утра читаю. Тяжело, Антошка, смотреть, как она уходила. Словно свечечка таяла. Лицо было тёмное, а это светлым стало, как бы прозрачное. И взгляд… – он вздохнул. – Смотрит на меня, а такое чувство, будто она уже далеко-далеко и её рядышком с нами нет. Так и ушла. До последней секундочки всё глядела и глядела на меня, губы шевелились, словно что-то хотела сказать, но не получалось – силы не было, а потом вздохнула, потянулась и всё – ушла, – и не удержался, отвернулся и стал вытирать слёзы.
– Ну ладно, Борька, хватит сопли размазывать, – потрепал по плечу Антон. – Мамку не вернёшь. Ты же мужик, на вот, лучше выпей. Полегче на душе станет, – и опять протянул стакан.
Борис сделал глоточек. Вытер слёзы. Поставил стакан на газету. Уселся на траву, обняв колени – горбик на спине выпятился, словно вырос. Он сидел, смотрел на холмик свежей земли и думал, вспоминая мамку. Отца почти не помнил. Так, иногда снилась огромная фигура, пропахшая табаком и бензином и с кнутом в руках. Мать говорила, что отец работал шофёром. Любил с ними играть, когда дома бывал. Поэтому Борька запомнил этот запах, а кнут… Отец отлупил, когда Антошка стал курить. Почему-то запомнилось. Потом мать расссказывала, что отец был в командировке. Лес возили. И его накрыло брёвнами. Не успел отбежать. Да и некуда было. Как говорили, брёвна столкнули с обрыва, чтобы понесло половодьем к лесозаводу, а отец в это время внизу стоял. Не заметили его. И отца брёвнами накрыло. Мать осталась одна с ними. Одна ставила на ноги. Уходила затемно на работу и возвращалась, когда уже было темно. Антошка окончил школу и не захотел оставаться в деревне. Всегда о городе мечтал. Туда тянуло. После школы поступил в училище. Потом устроился на работу и решил не возвращаться в деревню. Скучно, как говорил Антон. А Борька остался с матерью. Да и куда ему ехать-то – горбатому? Никому не нужен был, кроме матери. Когда учился, ребята смеялись над ним, а после школы пошёл слесарить в мастерские. И мужики тоже посмеивались, особенно когда выпивали. Языкастые были. Всегда норовили уколоть его, если что-то не получалось. Но Борька не обижался. Нет, было обидно, а он отмалчивался. Не влезал в споры, не ругался ни с кем. Не любил этого. А домой возвращался, нужно было за хозяйством присмотреть. Корову не держали, а вот свинка была, куры и гуси, коза Манька да собака на цепи – всё хозяйство. И огород сорок соток. А потом, когда мать заболела, всю живность пришлось пустить под нож. Деньги пошли на лечение. Письма отправляли Антону, просили помочь, а он отмалчивался. Когда мать слегла, Борька по весне посадил картошку и свеклу – и всё на этом. Некогда было заниматься хозяйством, за матерью ухаживал…
– Что молчишь? – Антон толкнул братишку. – О чём задумался? – и проводил взглядом машину, которая вдалеке еле ползла по просёлочной дороге.
– Так, – помолчав, сказал Борис. – Сидел, мамку вспоминал. Так… Да обо всём думал.
– Я тоже сижу, думаю, – продолжая посматривать за машиной, сказал Антон, снял и отбросил прилипшую травинку. – Вспоминаю, как жил в деревне. Сравнивал эту жизнь и городскую. Думал, чем бы занимался, если бы здесь остался. Наверное, шоферил или на комбайне работал, а вечерами навоз убирал или на огороде горбатился. Нет, это не для меня, – он поморщился, а потом ткнул пальцем. – Слышь, Борька… Сижу, на деревню смотрю, и кажется, что раньше она огромная была, если не ошибаюсь, а сейчас… – и он неопределённо помахал рукой. – Когда на станции вышел, в деревню направился, гляжу, разрушенный коровник стоит, а там же наша мамка работала, а теперь одни стены остались, да и те на кирпич разбирают, а где конюшня была, там груды мусора лежат. А вон в том переулке дома до речки спускались, как сейчас помню, мы ещё по нему бегали купаться, а сейчас лишь кусты виднеются да повсюду крапива разрослась. Почему, а? Всегда пацаны носилась по улицам, а теперь не видно, – Антон махнул рукой. – Помнишь, как с пацанами вон на ту гору взбирались и за машинами наблюдали, считали, сколько штук проедет, а сейчас, пока здесь сидим, гляжу на дорогу, а там всего одна машина пропылила. Куда же они подевались, Борян? – он прислушался и снова ткнул пальцем. – Вон, даже тракторов не слышно. Может, отвык от деревенской жизни, а? – и, подняв камень, бросил в траву. – Видать, правда отвык… Всё же, что ни говори, а в городе другая жизнь, ни на секунду не останавливается, намного интереснее, чем здесь… – Он пренебрежительно махнул рукой. – А тут настоящее болото. Попадёшь в него и увязнешь. Отвык от деревни. Скучно…
