Мама поставила кабриолет на свое обычное парковочное место, а я выбрала укромное местечко подальше от основного проезда – чтобы никто в наше отсутствие случайно не задел ее машину. Мама помчалась в дом, как будто внутри случился пожар и ей нужно спасать оставшиеся ценности. Воспользовавшись ее отсутствием, я смогла не спеша разглядеть наше средство передвижения. Ни USB, ни подставки для телефона я не нашла. Смогу ли я на шоссе разогнаться до девяноста километров в час? Проверила, поднимается ли крыша. Поняла, что лучше не трогать…
Мама выскочила из двери: одной рукой катила мой чемодан, другой волочила по земле свой.
– Мам, подожди секундочку. Давай помогу! – Куда там! Я лишь беспомощно наблюдала, как ее чемодан открылся и все вещи вывалились на тротуар.
Мама рухнула на колени и начала запихивать парики, одежду и обувь обратно.
Когда я подбежала, она лишь досадливо отмахнулась:
– Я сама справлюсь, Грейс. САМА! – при этом голос ее предательски сорвался. Пришлось отступить и со стороны наблюдать, как она грудой сваливает вещи и с трудом опускает крышку.
– Мама, постой, ты опять не закрыла до конца, – пришлось вмешаться и аккуратно защелкнуть замки.
Она вздохнула и, тяжело опираясь на мое плечо, поднялась с земли. Затем промолвила:
– Ты такая ловкая, Грейси. Я никогда не могу справиться с этими чертовыми защелками. Подожди здесь еще минутку. Мне нужно кое-что проверить перед отъездом.
Я поднялась на ноги, отряхнула колени и уже собиралась закрыть багажник, когда мой взгляд снова упал на чемодан. Вспомнила, когда в последний раз его видела… Крепко прижав к себе чемодан (словно он был битком набит деньгами), мама вбежала в дом; а затем, не замечая меня, спотыкаясь, поднялась по лестнице. Я тогда была еще подростком, потому что, став старше, научилась проводить дома как можно меньше времени и избегать подобных сцен. Наверху раздался грохот открывающихся ящиков, топот ног, жужжание фена…. Банки и флакончики звенели на все лады, как церковные колокола. А потом наступила тишина.
Я затаилась и ждала, когда мама спустится. Вместо этого раздался глухой, но громкий стук, услышав который я сорвалась с места и побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки. Больно ударившись об угол, влетела в ее комнату и… чуть не упала, споткнувшись об открытый зеленый чемодан с наваленными на него вещами. Комната выглядела так, словно ее вывернул наизнанку неосторожный и решительный вор: каждый ящик был выдвинут, все дверцы открыты. Одежда валялась повсюду, обувь была хаотично разбросана по комнате. Мама, сгорбившись, сидела на кровати в ворохе непонятых предметов и громко рыдала. Она не произнесла ни слова, да этого и не требовалось.
– Ты не посмеешь! – закричала я. – Хотя почему же! Кого я обманываю? Еще как посмеешь.
Мама даже глаз не подняла.
Казалось, что она не могла даже пошевелиться. Такой она была во время наших ссор – как в ступоре, – пока я истошно орала, распаляясь все больше и больше. Все обычно заканчивалось моими упреками в том, что она плохая мать, и со словами «ненавижу тебя» я закрывалась у себя в комнате и врубала на полную громкость музыку – чтобы заглушить собственные рыдания.
Я была свидетельницей ссор между родителями, сеансов оскорблений, которые устраивал мой отец… Меня он предпочитал наказывать ремнем, причем старался сделать это побольнее – по открытым участкам тела. Этому архаичному и весьма жестокому наказанию я подвергалась за любые, даже самые незначительные, проступки. Я никогда не знала, что может вывести отца из себя; когда он выпивал, повод невозможно было угадать. Но даже в трезвом состоянии он использовал ремень, чтобы «держать меня в узде». Подростком я уже не так боялась отцовского гнева. Получив подзатыльник, смело смотрела ему прямо в глаза, и это приводило его в чувство. Можно было и просто удрать из дома на машине.
Но больше, чем наказание ремнем, меня пугало то, что моя мать ничего никогда не говорила – ни слова. Даже остановить его не пыталась. Бо́льшую часть своего детства я провела, пытаясь защитить себя, поэтому мне некогда было замечать, что в это время делает мать. Она просто исчезала, как только наступал воспитательный момент, заканчивавшийся очередным шрамом у меня на спине. Но один вечер отпечатался в моей памяти особенно четко: отец из-за чего-то взъелся на меня прямо за обеденным столом, а мать продолжала спокойно есть с таким видом, будто смотрела телевизор. Ведь могла хотя бы вскрикнуть!
– Нет, это я должна уйти из этого дома. И, поверь, если я это сделаю, то уже никогда не вернусь.
