Я тоже немного птица, вяло думала Трис, пока Конрад бодро шевелил тазом где-то там, внизу.
«А где кровь?» – тупо спросил он, развалившись на бархатных покрывалах и притягивая Трис к себе, как плюшевую.
«Какая кровь?»
«А ты не целка?»
Он обиделся и на это, и на то, что она не кончила. А Трис стало ужасно, ужасно стыдно, так, что она плакала и просила прощения, а еще, кажется, целовала его руки.
Потом наступил понедельник, и ее отвезли на вокзал: потому что скоро семестровые экзамены, а она, ясное дело, будет отвлекать будущего Советника от учебы. Поезд мерно загрохотал по рельсам. До самой Малиновки Трис ехала заторможенная, с глупой улыбкой на лице.
А потом увидела птиц. Они сидели огромной яркой стаей на кустах вокруг обшарпанного провинциального перрона, и у них не было судьбы.
– В Огице сразу выпила отравы, – твердо говорила Трис все тем же безэмоциональным голосом. – Чтобы без глупостей. Больше – никогда! А потом я убила галку.
– Подожди… что?!
– Убила галку, – спокойно повторила Трис абсурдное и невозможное. – А, ты же не чуешь, верно? Твой-то сразу понял. Смотрел лисьими глазами.
Пол и потолок как будто поменялись местами, а потом прыгнули обратно. Кишки у меня внутри перепутались и сжались.
Все знают, что от зверя нельзя отказаться, и я – о, я знаю это едва ли не лучше всех. Если ты поймал зверя, он с тобой навсегда; это – твоя судьба, твоя дорога, и с этим ничего нельзя сделать.
– К-как? – выдохнула я.
Он нашел Трис сам.
По правде говоря, она плохо понимала, как именно. Абортирующее зелье нельзя мешать с алкоголем – Трис, как будущий аптекарь, хорошо знала и сам факт, и механизмы гепатотоксической реакции на избыток недоокисленных продуктов – но ей было плевать и на здоровье, и на технику безопасности. Ей хотелось надраться.
Что она с успехом и сделала.
Кажется, это был какой-то бар. Кажется, она рассказала бармену в подробностях, в каком именно гробу она видела и Конрада, и всех волков, и саму идею пары, и самолично Полуночь. Кажется, в середине вечера она читала с барной стойки что-то вроде трагического стендапа, и ей даже аплодировали, но наутро Трис не смогла вспомнить ни единой шутки.
Утро наступило в городском вытрезвителе, где пришлось заплатить небольшой штраф за «дебош», а также прослушать несколько заунывных лекций про общественный правопорядок, традиционные ценности и «вам же еще рожать». Трис мечтала дать непрошеному лектору в зубы; к сожалению или к счастью, ее так мутило, что полицейский сохранил свои челюсти в сохранности.
Весь день ее рвало кровью – и не только рвало, ночью она задыхалась от жара и мрачно думала, что, если сдохнет, волки перестанут давать семье деньги. Зато и никакого секса не будет тоже. И вот этого щемящего внутри, что кажется сводящей с ума любовью, а оказывается поганой отравой, не будет тоже.
Давайте уж честно: мама все равно умрет. Вся разница лишь в том, случится это через пару месяцев или через пару лет. И, если уж вспоминать о жизненном цинизме, сестрицам пора бы уже разбираться с жизнью самим, со старанием и взрослым отношением, а не выпрашивать бабки на странные кружки и глупые книжки.
Быть с этим поганым щенком – ради такой ерунды? Ложиться под него каждый день, смотреть влюбленными глазами, жить одурманенной куклой, похоронить и мечту об аптеке, и тягу к массивным ботинкам, и чернушные шутки, и все остальное, сделать все свое «я»
Каждый раз, уезжая в Кланы, Трис собиралась сказать: я не игрушка. Я другая.
И каждый раз не могла.
Она даже написала речь, перечеркала ее и исправила, доведя до идеально выверенных, точных, хлестких формулировок. А потом выкинула лист в мусорное ведро на кухне, потому что как же могла она, глупая, слышать
Он никогда не услышит. Он никогда не поймет. Даже в переписке, когда Трис заикнулась, что не любит, Конрад написал: «Приезжай, обсудим», но обсуждать было нечего.
Потому что рядом с Конрадом была совсем другая Трис.
И та, другая, была по самые брови влюблена.
Трис долго обдумывала суицид: кинуться с крыши? повеситься? утопиться? Все это звучало болезненно и ненадежно, а уж быть рядом с волком инвалидкой было, кажется, даже хуже, чем просто быть рядом с ним. Она долго выдумывала, что бы такое можно было выпить лабораторное, чтобы наверняка и без больших мучений, и даже почти собралась с мыслями написать прощальное письмо.
И как раз тогда, ранним утром шестнадцатого декабря, когда Трис размазывала по лицу злые слезы вместе с несмытой позавчерашней тушью для ресниц, в ее квартиру пришел он.
«Идите на хер», – орала Трис, даже не подходя к двери.
Но он трезвонил и трезвонил, скотина, чтоб ему провалиться в Бездну и быть там сожранным крабами!
Трис распахнула дверь, как сварливая жена из колдовских анекдотов, – со сковородкой в правой руке и корявыми чарами в левой, но лестничная площадка была пуста.
