Дверной звонок заклинили канцелярской скрепкой, – она так глубоко застряла внутри, что, выдирая ее, Трис едва не сломала звонок. А под кольцом глазка была воткнута простая белая визитка с черными буквами, еще пахнущая типографскими красками.
«Достали эти коммивояжеры», – подумала Трис.
Но визитку взяла.
На лицевой стороне было напечатано обычное:
Мастер Роден М.
Экспериментальная артефакторика. Разработка. Ремонт.
Огиц, квартал «Музыка ветра» (ул. Колокольчиков, 7В)
тел. 62-114 (консьерж)
В голове Трис успело пробежать вялое: к кварталу приписано шесть многоквартирных домов, из которых четыре сдаются покомнатно внаем. И она откуда-то это знает, и имя «мастер Роден» тоже кажется подозрительно знакомым.
А потом она перевернула визитку. С обратной стороны печатного текста не было, зато отправитель написал там вручную, корявым, но уверенным почерком:
Трис сомневалась до самого вечера.
Она вспомнила и мастера Родена, – того самого, который оставил для меня в мастерской взрывающийся артефакт, пытаясь то ли запугать, то ли еще что-то; того самого, который, вероятно, чуть не оставил Ардена без нюха, – и консьержа, и блок на улице Колокольчиков, который она как-то даже разглядывала из-за забора, поддавшись глупому детективному интересу.
– Я не дурочка, – твердо сказала Трис, готовясь, видимо, оправдываться. – Ты не смотри так. Я не думала, что он там какой-нибудь меценат и желает мира во всем мире и вселенского добра. Я все обдумала. И позвонила.
Барт Бишиг, у которого я обменяла пинту крови на новый паспорт, тоже совсем не казался добряком. Обвинять в чем-то Трис было бы лицемерием с моей стороны.
Они встретились тем же вечером в холле, пустом и холодном, на виду у мирно клюющего носом охранника. К ней вышел крепкий лысый мужчина с лицом, густо залитым заживляющим гелем, – «неудачный эксперимент», пояснил он, странно хохотнув. Вместе с ним был еще один мужчина, которого представили как «ассистента»: высокий и худой, он двигался, как кошка, а пах колдуном.
Ходить вокруг да около ни у кого не было желания. Пара, объяснили Трис, дана Полуночью; ее связь со зверем нерушима и абсолютна, и нет способов быть двоедушником и не иметь пары, если только не пережить ее смерть. Готова ли ты увидеть, как умрет волчонок?
Пьяная и злая, Трис уже обдумывала это. Мысль об убийстве казалась ей чудовищной и кощунственной.
«Если вы профессиональные душегубцы, идите лесом», – гордо сказала она.
«Твою лояльность этому щенку сложно понять, – мягко сказал высокий. – Но есть и другая сторона…
Зверь дает тебе пару; пара предназначена зверю; без зверя нет ни пары, ни судьбы. Если ты отчаялась, – если ты готова, – если ты действительно хочешь свободы, – у тебя всегда есть выход.
Мы научим тебя, как это сделать. Зверь умрет, и у тебя больше не будет пары».
«Разве это возможно?»
«Это экспериментальная артефакторика».
Это была запретная магия, так поняла Трис. Но ей было плевать на это так же, как ей было плевать на гепатотоксическую реакцию, и все остальные вопросы она задавала исключительно из какого-то глупого принципа.
С нее взяли денег – вполне терпимую сумму. Взамен отдали артефакт и инструкцию: капля крови на стеклянный шар, в котором заключена ртуть, и формула из
Трис сделала все той же ночью: уехала в Красильщики, вытоптала себе поляну в снегу.
Напоила артефакт кровью.
Прочла
И повесила его на шею.
Наверное, она кричала. Ее ломало на снегу; все мышцы напряглись до чудовищной боли, в которой мерещится звук разрыва; глаза будто хотели выкатиться из глазниц и упасть в снег. Галка билась отчаянно, рвалась и плакала, ее когти хватались за ветки, ее крылья выкручивало и выламывало, пока левое из них не разорвалось и не осыпалось на усыпанную хвоей землю сизым пеплом; из клюва выплескивалась черная густая смола, а неведомая сила тащила и тащила ее вниз, вниз, вниз,
вниз,
вниз.
Капля телесности прорвалась наружу и загорелась, и от этого на птице вспыхнули перья. Перья горели, горела и кожа, мышцы, кости и требуха, пока не осталась лишь призрачная, наполненная голубым свечением фигура свободного небесного зверя.
Галка была близко и далеко. Они стояли напротив друг друга, и Трис рыдала, а в глазах птицы светилась боль.
«Лети», – прохрипела Трис.
Она склонила голову, гаркнула и расправила сотканные из света крылья.
А потом бушующая вокруг жадная тьма всколыхнулась, протянула свои маслянистые лапы и ухватила птичью шею. Скомкала, выжала, прожевала – и выплюнула пустую серую тень, неподвижно лежащую в небытии.
– Галка умерла, – сказала Трис все тем же жутким, безэмоциональным голосом, от которого меня бросило в дрожь. – А я выжила, не знаю почему. И что с Конрадом, я тоже не знаю, но эти люди – они от волков.
