Я сидела оглушенная и не знала, что ей сказать.
Ласка приподняла голову, переступила лапами, негромко тявкнула. Что-то во мне рвалось к ней, туда: разогнать этот ужасный туман, почувствовать под пальцами пушистый мех, позволить ей свернуться комком на коленях и мягко фыркнуть в сгиб локтя. Пальцы сжали скрытый тканью медный круг, и никогда раньше он не казался мне таким тяжелым.
Шесть лет я носила его, как что-то обычное, как что-то понятное и простое. Шесть лет я думала, что обхитрила Полуночь, смухлевала немного, и заплатила за это свою цену.
Шесть лет я думала, что моя сестра прыгнула в горную зимнюю реку от несчастной любви и подросткового максимализма и что трагедия закончилась ровно на этом.
Шесть лет я избегала глядеть на Долгую Ночь – и лишь читала заметки в газетах и смотрела фотографии, на которых горело потусторонними огнями небо, и катилась божественная колесница, и бежали единым потоком звери из свиты Полуночи. Все это было неприятное, непонятное, чужое, – но все же
Потому что звери не умирают.
Потому что Полуночь не ошибается.
– Теперь все будет плохо, – спокойно сказала Трис. – Все всегда будет плохо. Зря Ливи затеяла это все.
Трис категорически отказалась спускаться со своего насеста. Она выглядела уставшей и серой, как будто что-то в ней закончилось; привычные уже птичьи черты лица расслабились и округлились, пальцы оказались пересушенными и короткими относительно ладони, а хулиганская прическа стала неуместной, как надетая с чужой головы карнавальная шляпа.
– Я должна буду рассказать, – тихо сказала я, не представляя, что буду делать, если Трис станет спорить.
Но она только пожала плечами. Из нее будто вынули какой-то стержень. Она улеглась там же, на полу, подтянула колени к носу – и закрыла глаза.
– Они не поймут, – пробормотала она, – никто не поймет. Я думала, что хоть ты… но и ты такая же.
Я осторожно укрыла ее одеялом.
Пересказ дался мне с трудом: в нем были слова, которые казались во рту стеклянным крошевом. Бенера рисовала, ненавязчиво насвистывая что-то себе под нос, и ее кисть порхала над холстом, оставляя то здесь, то там мелкие цветные следы. Ливи автоматически качала коленом, хотя Марек сидел на Ардене и безжалостно молол своими свежепрорезавшимися зубами рыжую косу.
Арден не замечал этого. Он смотрел на меня с ужасом, расширившимися глазами. Ливи казалась застывшей, как будто вместо нее в друзе поселилась статуя плакальщицы из родового склепа.
– Какое счастье, – тихо пробормотала Ливи, – что я не мохнатая!
И полезла наверх, на площадку под крышей, тормошить Трис и рассказывать ей, что мужики – козлы, но жизнь на этом, честное слово, не заканчивается.
Трис была права: она не понимала.
Арден очень вежливо спросил у Бенеры, откуда можно позвонить, и та рассеянно кивнула наверх, где примерно в середине здания была привинчена к стене уличная телефонная будка. Веревочная лестница под ней перекручивалась и качалась, и Арден чуть не рухнул с нее, но удержался.
Из-за прикрытой двери я слышала только обрывки разговора: вот он диктует адрес, вот объясняет про охрану. Я быстро устала слушать; я чувствовала себя выжатой и разбитой, брошенной в темном углу фарфоровой куклой. Ласка заволновалась, потянулась ко мне, – но, обжегшись о туман, свернулась на стволе недовольным клубком.
Это был долгий-долгий, сумрачно-тихий день, и весь он прошел как-то мимо меня.
Еще по телефону выяснилось, что Конрад умер. «Острая сердечная недостаточность», – сухо сказала Летлима. Болтливый лис из Службы, приехавший немного позже, рассказал подробнее: смерть наступила глубокой ночью, около четырех часов утра, когда весь дом давно спал; Конрада нашли на полу неподалеку от двери, он был раздет, его руки были изодраны до крови, а ногти выломаны. Видимо, ему стало плохо ночью, и какое-то время он был в сознании и даже пытался позвать на помощь, – но смерть опередила его.
Нашла Конрада горничная: подняла визг, а потом грохнулась в обморок. Кто-то вызвал Сыск, и эксперты не увидели в смерти ничего подозрительного. Страшная трагедия, ужасная утрата, говорили они; в Бризде ходили слухи о семейном проклятии, о гневе Полуночи и о расплате за грехи Волчьего Советника, который как-то не эдак проголосовал на съезде весной. На городской ратуше приспустили флаг, в зале Волчьего Совета поставили маленький портрет с черной лентой.
Вежливые вооруженные люди действительно были из Службы, но не имели намерения ни пугать, ни угрожать: это Ливи, уже будучи на взводе, приписала посетителю зверское выражение лица. Трис искали как вдову погибшего, чтобы предложить помощь и посетить похороны; когда она резко отказалась выйти, это списали на стресс.
За домом Бенеры действительно приглядывали. Мастер Дюме знал об этом из сводки общей агентурной сети и потому счел, что поездка к подруге вполне безопасна, и настоял только, чтобы обратно мы возвращались служебной машиной.
– И что же, они теперь будут ее судить? – деловито спросила Ливи.
