Долгая ночь полностью

Его рука легким, щекочущим движением прошлась по моему мгновенно напрягшемуся животу, пальцы ласкающе обвели сосок, и я сперва глухо выдохнула, а потом спохватилась и уточнила наигранно-наивно:

– Форма усиливает твои низменные порывы?

– Сама ты низменный порыв, – обиделся он, не вынимая, впрочем, руки. – Форма усиливает все, что, может быть, нужно усилить. Здесь насечки, видишь?

С одной из сторон кривулина линии была, как щетка, облеплена тонкими делениями-рисками.

– Можно прибавить десять процентов, а можно триста. Татуировка сокращает формулу из двадцати четырех слов до одного слова и направленного импульса.

Я не умела пользоваться импульсами: это был тот самый раздел, на котором, отчаявшись, я бросила курсы по чарам и перешла в артефакторику. Мне было тогда лет десять, и я отчаянно мечтала быть хоть в чем-то похожа на Ару, чтобы память о ней продолжалась во мне и чтобы ее серна смотрела на меня из потока звезд. Увы, я так и не научилась ни видеть, ни чувствовать, и любая попытка составить чары превращалась в механическое повторение чего-то, придуманного задолго до меня.

Память об Аре жила и без моей помощи. А звезды… что звезды; звезды молчали.

Арден, ворча, все-таки вынул руку из моей одежды, сел, опершись на изголовье кровати, и принялся демонстрировать: собрал над ладонью янтарно-желтый светляк, ровный и какой-то пушистый на вид. Он передал его мне, и я качала его в руке, как котенка.

Потом Арден сказал те же слова, только теперь татуировка моргнула ослепительным иссиня-белым светом – и шар вышел почти в два раза больше. Он перекинул его из ладони в ладонь, прокатил по руке, красуясь, и потушил оба.

Все это ужасно ему шло, как лесному зверю идет зимняя шкура, а молодой ели – светлый крап свежих иголок; была в этом естественная, природная красота, как будто что-то в Ардене с самого рождения было заклинателем. Через учение и мастерство он, казалось, не столько учился быть кем-то и делать что-то, сколько становился собой.

– Почему заклинания? – спросила я, пытаясь подражать тому тону, каким он когда-то, в незапамятные время, на прогулке по лестницам Огица, спросил у меня: «Почему артефакторика?»

Он усмехнулся и притянул меня к себе, вынуждая перекинуть через него ногу и сесть сверху.

Я думала, он пошутит что-нибудь глупое, но Арден сказал серьезно:

– Я так слышу.

Я моргнула.

– Слышишь?..

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Мир звучит на своем языке. Заклинания – это одна из мелодий в многоголосом хоре. Вести ее – это быть частью чего-то большого и вместе с тем добавлять что-то свое. Это… сотворчество.

– И ты слышишь… Вселенную? Как говорит она? Вот это все твое… «чтобы корень горя был вырван окончательно и безболезненно, а все его тело обратилось в молчаливый прах»?..

Арден поморщился, потом поправил волосы и негромко рассмеялся.

– Так ты привязалась к этому корню!..

– А ты – к александритовой пыли, – пробурчала я обиженно.

Александритовый артефакт Арден носил, не снимая: шнурок и сейчас обхватывал его шею, правда, сам круг соскользнул куда-то в подмышку.

– Эта формула, про корень… она же не работает. Это было просто упражнение, если хочешь, м-м-м, ироничное. Шутка такая, понимаешь?

– А где смеяться?

Он вздохнул.

– Заклинания очень лиричны, – мягко сказал Арден, сплетая наши пальцы, – и условны, и похожи на старые песни. И при этом они конкретны, Кесс, и каждое слово отсылает к действительной мировой правде. Нельзя вырвать корень горя, потому что его нет.

Я нахмурилась, собиралась возразить что-то, – а потом поняла.

Полуночь не ведает совпадений – вот первое, чему учат двоедушников.

Не бывает совпадений; не бывает случайностей; не бывает неожиданностей; не бывает непредсказуемого, и свободного выбора не бывает тоже, – потому что Полуночь ведает дорогами, и она никогда, никогда не ошибается.

Мы сделаны из своей дороги. Мы срослись с ней, мы состоим из нее – из каждого шага, из говорливого ковыля на лугу, из зовущего вдаль закатного солнца, из обидного жужжания мух, из жажды, из стертых ног, из блаженных ночей на цветочном поле под шатром скатывающихся с неба звезд.

Ты приходишь к развилке не сам – тебя приводит туда дорога. Ты стоишь перед ней не сам – вместе с тобой там стоят километры пройденного пути.

Ты знаешь теперь, что робкий запах, щекочущий нос, – это маки, и маковые поля были хороши. Ты видишь теперь, что уводящая вправо дорога забирает вверх, и уставшие ноги ноют заранее. Ты помнишь, как затопило низинный луг и как страшно было глядеть в шумную воду с трескучего дерева…

Идти хорошо, – если есть карта, если есть цель, если есть путевые знаки и компас и все они хоть что-нибудь значат. Но у тебя есть одна лишь дорога, и всякое новое «завтра» сделано в ней из «вчера». Если она приводит тебя в темный лес или обманчиво горящее огнями болото, так хочется сказать: это потому, что ты свернул не туда.