Долгая ночь полностью

Арден еще раз предложил мне вызвать врача, я еще раз отказалась; он поднял взгляд к потолку, явно думая что-то нелестное о моих интеллектуальных способностях, но смирился. Сделал несколько тихих звонков и уехал.

Мастер Дюме остался в квартире. Долго плескался в душе, а потом вытащил кресло на балкон и сидел там с трубкой и четками.

А мне остались бумаги.

Арден ошибся: не Геньяр, а Гиньяри, непривычная колдовская фамилия. Это, впрочем, мало что меняло, потому что я об этом принципе ничего раньше не слышала, и «лиминальной аксиоме» в школе тоже не учили. Заключения экспертных групп ссылались на них безо всяких пояснений и изобиловали канцеляризмами, – читать это было тяжело, а понимать и того тяжелее. Я мучилась над документами около часа, а потом плюнула.

Надо будет найти какой-нибудь справочник, или учебник, или методичку, в конце концов, и попробовать еще раз.

«Принцип Гиньяри». Ну надо же.

И я снова взвесила на руке артефакт.

Я никак не могла определиться, что думаю по поводу всего этого и что чувствую. Вроде как ведь гордиться стоит, так? Что я сделала вещь, до которой никто не додумался раньше, что она такая в мире одна, а опытные мастера, те самые вороны, которым стоит быть артефакторами (в отличие от меня), даже не могут понять, как это все получилось. Это ведь, наверное, успех, да?

Да ведь?

И одновременно с этим артефакт стал будто бы тяжелее, страшнее, а в движениях ртути мне казались жуткие морды чудовищ Бездны. Потому что если эту вещь отрицает наука – если она нарушает научные принципы, – если она не должна быть, то она ведь, получается… магия?

Не то чтобы я отрицала магию, это было бы глупо. И все же – я находила себя скорее материалисткой.

Есть установленный порядок вещей, есть законы, есть принципы, есть расчеты, есть правила. Есть взаимодействие сил и ток энергий, углы преломления и допустимые потери. Это система, этому учат. Когда ты берешь в руки красный гранат, ты знаешь, что он усиливает, как стеклянная призма, что он заряжает, что он нагревает и искрит, как батарейка. Ты можешь собрать из граната кольцо и надеть его на яблоню, чтобы яблоки стали больше и краснее. И вместе с тем ты знаешь, что никаких арбузов на яблоне не вырастет, потому что на яблоне не растут арбузы, а гранат не превращает одни вещи в другие.

Пока ты плохо обученная малолетка, эксперименты в артефакторном кабинете кажутся тебе фокусами. Маленькой я обожала и их, и нашу школьную учительницу, мастера Биницу. Она собирала разные несложные штуки, показывала на них физические законы, и все у нее получалось чудесно красивым: в аквариуме поднималась лазоревая буря, ветка черемухи распускалась синими цветами, а картонный кораблик летел по воздуху между натянутыми струнами, и на его картонном парусе зачарованным огнем горели слова. Ученики за глаза называли мастера Биницу феей, а по школе ходили упрямые слухи, что она-де на самом деле балуется запретной магией.

Возможно, это была магия любви к артефакторике.

Так или иначе, с тех пор я выросла и кое-чему научилась. И фокусы давно перестали быть для меня необъяснимыми чудесами. Теперь я знала, как сделать из серафинита точку притяжения, чтобы вода закрутилась воронкой, а разреженный воздух разбился молнией; как расставить хризопразы, чтобы стык их сечений ненадолго продлил ветке жизнь; как на шерстяной нитке вырастить кристаллы и сложить из их полей невидимую глазом дорогу.

Это было приятное знание. Это делало мир сложным, но объяснимым – а значит, в конце концов простым.

Еще это значило, что миру по большому счету все равно. Он не друг тебе и не враг; и, что бы мы ни говорили о Полуночи и дорогах, нет никакого злого рока, который ведет тебя к неминуемому ужасному финалу – есть лишь постижимые законы природы, которые можно научиться видеть за самыми прекрасными из вещей.

Во многом поэтому я никогда не хотела быть заклинателем. Предмет, который в расписании вечерней школы значился как «Механика слов», был, по правде, уж больно похож на нечто среднее между философией, мифологией и словоблудием. Там говорили, что в древнем языке слова обращались к «истинной сути» вещей и задавали для них «алгоритм существования»; что то, что не названо, не существует; что язык определяет сознание, а сознание – бытие.

В древнем языке есть целых тридцать семь слов, чтобы назвать то, о чем мы говорим, просто – «белый». Для нас сегодня нет тридцати семи видов белых: для нас куриное яйцо, сугроб, фарфор и погребальный саван белые в равной степени. Но в древнем языке – и в истинной сути вещей – нет ничего белого. Там есть кирем, «кажется стылым речным льдом», и бермен, «по цвету как метель, неожиданно прилетевшая в самом конце апреля», и рамю, «для глаза будто бегущие кучевые облака», и берменлем, «похож на свежий снег так же, как борщевик похож на смерть».