Если Охан смотрели на деятельность, происходящую на границе аккреционного диска черной дыры, только одними глазами, увиденное ими мало отличалось от того, что видели остальные члены экипажа. Стая беспилотных зондов подлетела к «горизонту событий»[1] так близко, как это только было возможно без риска, и оставалась на границе гравитационного захвата. Зонды дрейфовали в кружащем облаке мусора, и непосвященному наблюдателю казалось, что они лишь бестолково расчерчивают следы в густой пыли своими похожими на гребни руками. Но если Охан заглядывали своим мозгом, сопоставляя увиденное с нужными цифрами и понятиями, космическое пространство становилось просто восхитительным. Вокруг рук зондов кипела и бурлила первозданная энергия, подобная бушующим волнам, гоняющим по поверхности моря плавучий мусор. Щупальца пыли извивались вокруг гребней, искривляясь и выгибаясь, прежде чем попасть в улавливатели. По крайней мере так казалось Охан. Они прижались лицом к иллюминатору, завороженно взирая на невидимый шторм. И снова Охан подумали о том, что видели его товарищи: пустое пятно в пространстве чернее мрака и крошечные зонды, собирающие невидимый груз.
«Какой застывшей должна им казаться вселенная! – подумали Охан. – Какой безмолвной!»
Именно за этим невидимым грузом и прибыл сюда капитан. Вероятно, в настоящий момент Эшби торговался о цене за клетки амби. Собирать чистый амби – ту пыль, которую Охан видели кружащей вокруг гребней зондов, – было крайне трудно. Амби может встречаться повсюду и во всем, однако то, как он переплетается с обыкновенной материей, делает его извлечение очень трудоемким. Конечно, за счет применения нужных технологий его
Охан взяли бритву, лежавшую у раковины у них под ногами. Отщелкивая языком четкий ритм, они подправили себе шерсть. Для остальных членов экипажа в завитках шерсти и щелчках языком не было никакого смысла, для Охана они значили очень много. Каждый рисунок представлял космологическую истину, каждая последовательность щелчков олицетворяла математическую абстракцию, лежащую в основе вселенной. Эти символы и звуки были знакомы всем сианатским парам. Они несли на своем теле слои вселенной, выстукивая языком ее ритм.
Глубоко в запястье возникла острая боль, и на какое-то мгновение Охан лишились способности действовать рукой. Лезвие дернулось, разрезая кожу. Охан вскрикнули, не столько от боли, сколько от удивления. Обхватив рану пальцами другой руки, они какое-то время покачивались взад и вперед, дожидаясь, когда резкая боль угаснет до тихого жжения. Вздохнув, Охан посмотрели на порез. Из раны вытекла тонкая струйка крови, оставив на шерсти крохотное пятнышко. Но лезвие не вошло в ткани глубоко. С трудом поднявшись на ноги, Охан направились к шкафу в поисках пластыря.
Это была первая стадия Угасания: онемение и мышечные спазмы. Постепенно боль распространится на кости, а контроль над мышцами станет затруднительным. После чего боль полностью исчезнет, однако это блаженство окажется обманчивым, поскольку оно будет свидетельствовать об отмирании нервных окончаний. Наконец придет смерть, своим чередом.
Угасание являлось неизбежным этапом в жизни сианатской пары. Хотя Шептун отпирал сознание Хозяина, он также сокращал ему жизнь. Одиночки, нечестивые Хозяева, избежавшие заражения, – это преступление каралось ссылкой – по слухам, жили свыше ста стандартных лет, однако Пары не доживали и до тридцати. Время от времени врачи из числа инородцев предлагали помощь в исцелении Угасания, однако всем им неизменно отвечали отказом. Не было и речи о том, чтобы медицинским вмешательством повлиять на генетическую стабильность Шептуна. Зараза считалась священно-неприкосновенной. Шутить с ней было нельзя. И Угасание было разумной ценой за просветление.
