А потом все стало еще запутаннее: вызванный для дачи показаний несовершеннолетний Ольховский – Корибанов предусмотрительно вытребовал пожилую завуча Н-ской школы, в которой учился мальчик, так как законный представитель Ольховского, его бабушка, присутствовать не могла, – так вот, этот самый Ольховский категорически заявил, что задержанный никак не мог быть тем самым нападавшим. Нет, лица нападавшего Ольховский не видел по причине контрового света. Но отчетливо видел светящиеся красным глаза. И он, Ольховский, задержанного хорошо знает, и готов подтвердить его алиби. То же самое, по свловам Ольховского, готова сделать Евгения Малкович. Вольман, который от лейтенанта Пашутина уже успел узнать детали “операции захвата”, не сомневался, что несовершеннолетняя Малкович не преминет это сделать.
По-хорошему, конечно, алиби именно на время нападения у задержанного не было. Однако и никаких доказательств его причастности, кроме слов потерпевшего, так же не было. И Вольман чем дальше смотрел и слушал, тем более убеждался, что парень в яркой дурацкой футболке с нездешним каким-то лицом к убийствам не имеет никакого отношения.
Правда, лицо парня казалось знакомым и самому Вольману; чтобы припомнить, где он мог видеть это лицо, он применил испытанный способ – прикрыл глаза, а потом взглянул на парня так, будто видел впервые. И память услужливо подбросила картинку – плотные, словно пергаментные страницы большой записной книжки, сделанный мягким карандашом набросок головы статуи. Несомненно, было огромное сходство между тем наброском и задержанным парнем. И такое же сходство было у задержанного с набросками скульптора Фетисова.
- Ну разрешите мне быть хотя бы переводчиком! – воскликнул Ольховский. И Вольман отвлекся от своих мыслей. Ольховский прогнал убийцу Малковича. Ничего не делая – просто одним своим появлением. Странный язык, на котором обменивались короткими фразами Ольховский и задержанный – Ольховский утверждал, что имя задержанного Лайос, – и то, что юноша так отчаянно защищал задержанного, автоматически делало его в глазах Вольмана как минимум небеспристрастным свидетелем. А как максимум – указывало на некую, пускай даже косвенную, причастность юного Ольховского ко всех этой чертовщине с убийствами. Вольман внутренне передернулся – Пат Ольховский вчера вызвал у него лишь симпатию. Но на симпатии следователь Георгий Вольман права не имел.
Поскольку документов у подозреваемого не оказалось, решено было задержать его на трое суток “до выяснения”. Сам задержанный никакого возмущения не высказал, хотя Ольховский все на том же птичьем языке, очевидно, довел все до его сведения.
- Ты, наконец, объяснишь мне нормально, что тут произошло? – спросила Клеопатра Викентьевна. Все сбивчивые пояснения Жени о том, что менты замели невиновного, и что его непременно надо спасти, казались бредом.
- Мам, я сейчас успокоюсь и все расскажу, с самого начала, – глубоко вдохнув и выдохнув, ответила Женя. – А еще лучше... вот...
Она метнулась к своему столу, вытянула откуда-то флэшку.
- На, сама почитай. Там все. А я пока в саду посижу. Дочитаешь – крикнешь мне. А потом уж либо казни, либо милуй.
“Хорошо хоть все в доме прибрала” – Клеопатра Викентьевна тяжело вздохнула и полезла за ноутбуком. С одной стороны, ее грело доверие дочери, а с другой – было страшновато. Подростковые тайны... какой-то преступник, с которым ее Женька, умница, отличница и фантазерка, вдруг связалась...
Файл открылся, и она начала читать.
“На развалинах было холодно. Так странно – вокруг тепло, а вот именно там такой холодный пятачок. Мне даже кофточку пришлось надеть, плечи озябли, и еще какая-то мадам из нашей тургруппы назидательно заметила, что с такой анорексией и в Африке будешь мерзнуть...”
Клеопатра Викентьевна улыбнулась, вспомнив “мадам” – в каждой, наверное, группе бывает такая особа, все знающая лучше всех и стремящаяся донести свое особо ценное мнение до окружающих. А Женька тогда еще и задержалась, бродя по развалинам... Древняя страна, где каждый камешек дышит веками, где серые оливы разбеливают жарой голубизну неба. Тогда они с Женей впервые путешествовали вместе. Названия, которые раньше знались разве что из учебника древней истории и оттого казались немного нереальными, оживали под Женькиными сандалиями – раньше дочь вовсе не была любительницей истории, а тут вдруг стала энтузиасткой. И все было так хорошо до ее исчезновения.
“Это не было похоже на сон. Это было... как будто проскальзываешь в какой-то узкий-узкий темный лаз с мягкими горячими стенами. Алисина кроличья нора. Немного больно. Наверное, это похоже на роды.
Я нырнула в нору в нашем с мамой номере – а вынырнула в совсем другом мире. Там было так же жарко, даже еще жарче, потому что не было ни ветерка. В воздухе носился смрад – много людей под жарким солнцем.
