Где-то у крыльца раздался шорох и скрежещущий звук – будто толстый кот с трудом подтягивался наверх, елозя когтями по дереву. Клеопатра Викентьевна глянула вниз и оцепенела – по ступенькам крыльца к ней ползла серая рука. Одна, сама по себе – серая рука. Словно в кошмаре, медленно, извиваясь по-змеиному, сгибаясь в локте, подтягиваясь и перебирая пальцами, рука вползала все выше, пока не остановилась почти у самых ног Клеопатры Викентьевны. Поднялась, согнувшись в локте, удерживаясь вертикально на плече, и протянула сложенный в несколько раз лист бумаги, зажатый между мизинцем и безымянным. Лишившись дара речи от дикого ужаса, Клеопатра Викентьевна взяла бумагу. И рука, очевидно, исполнив свою миссию, так же медленно сползла с крыльца и, извиваясь нырнула куда-то в траву.
“Господи...А Женька-то где??? Господи Боже ты мой... Женька... мамочки... Господи...” Трясущимися руками Клеопатра Викентьевна развернула листок, на котором изящным почерком стояло:
“Милостивая государыня Клеопатра Викентьевна. Полагаю, личность моего посланца не оставила у Вас сомнений в серьезности сего документа. Если желаете Вы снова увидеть дочь вашу, и желаете увидеть ее в полном телесном и душевном здравии, соблаговолите выполнить нижеследующее...”
====== 7. Называя имена ======
Если призываешь – будь готов, что придет не тот кого зовешь. Что ответит на горячку твоих слов вовсе не так, как ты ожидал, отберет твою волю и станешь ты орудием. Есть ли спасение от этого – если и есть, то не в слабой твоей воле оно. Если и есть – не тебе спасаться. Ибо сладко это – пусть и через чужие руки, но чуять за собой силу столь мощную, что, кажется, все ей подвластно. Как без этого обойтись? Как вновь стать человеческим обмылком, несчастным, бесталанным, бедным и бледным – если вот оно перед тобою, твое воинство. Творение рук твоих, пусть и не тобою одушевленное. Стоит – грозное, безмолвное, неуязвимое и молчащее, как камень.
Вечер был теплым, но Пата бил озноб. Он почти жалел, что тот серый красноглазый монстр не успел задушить Женькиного дядюшку. Проводил взглядом Лайоса, которого так в наручниках и увели. Лайос едва заметно улыбнулся, одними глазами – и у Пата все внутри похолодело: эту улыбку он помнил... Так улыбался Лайос, готовясь идти в бой – сквозь прорези бронзового шлема, в которых видны были только его глаза.
...Вчера, вернувшись домой, он нашел Лайоса в гостиной. Вернее, он был встречен взглядом Лайоса – и вот это оказалось самым мучительным. Еще мучительнее, чем утром, когда он осознал, что понимает Лайоса и без перевода, когда припомнил пологий песчаный морской берег, плечо лежащего рядом, крупный рыжий песок на этом плече, острое чувство, пронзающее его, когда он смотрел на это плечо, на отброшенную назад голову, на профиль – еще по-мальчишески мягкий, но уже готовый впитать взрослую резкость и определенность.
Утром все было еще неясно, зыбко и жутко, как колыхающиеся в сумерках нечеткие тени. Теперь же Пат твердо знал – на этот вопросительный, тревожный, ищущий взгляд ответить ему нечем. Более того – он будет негодяем, если сейчас подаст Лайосу хоть малейшую надежду.
- Добрый вечер, – Пат произнес это на том же странном языке, на котором говорила с Лайосом Женя. Слова приходили сами, не нужно было ни составлять фраз, ни вспоминать нужных слов; Пату подумалось, что хорошо бы и в школе на английском у него была эта способность.
- Вечер добрый, – ответил Лайос. И тут Пат понял, что никаких мучительных объяснений не потребуется. Надежда, вспыхнувшая было в глазах Лайоса, быстро угасла. Может, он понял все по тому ощущению вины, которое заставило Пата ступать слишком уж осторожно, двигаться слишком уж аккуратно, будто боясь задеть хоть что-то в комнате – Лайос словно вжился сейчас в эту комнату, как он умел вживаться в любое окружение, будь то царский дворец, морской берег, походный шатер или бронзовые доспехи. Лайос во все умел вжиться и все умел сделать немножко собой. И эту комнату тоже.
А может, Лайос просто учуял острый запах недавнего соития – пока Пат шел, ему казалось, что запах кожи, волос, поцелуев Алекса сопровождает его, окутывает, как некое невидимое облако, сладковато-пряное, прохладное, полынное и пахнущее новогодними мандаринами.
Как бы там ни было, Пат был благодарен Лайосу за эту сохраненную им чуткость и остроту ощущений. Сразу стало свободнее и проще. Мы, мужчины, не любим лишних разговоров, пришло вдруг ему в голову.
- Что это ты смотришь? – На коленях Лайоса лежал большой бабушкин фотоальбом с видами гор и вулканов. Пат присел рядом – альбом был его любимым. Много-много раз разглядывал он цветные фото бурлящих гейзеров, широких кальдер, извергающихся потоков огненной лавы и дымных конусов вулканов. Может, Лайос и это каким-то образом почувствовал?
