Но чем дольше она тут жила, тем туманнее казалась ей реальность по ту сторону равнин, мир, из которого ежедневно приходил поезд и куда вновь исчезал, как змея, появившаяся из своей норы и снова туда уползшая.
Инджи услышала гул самолета и посмотрела вверх — обычный пассажирский рейс, очевидно, сменивший курс из-за плохой погоды и вынужденный пролететь над Йерсонендом. Мы просто небольшое пятно на коричневой земной поверхности, думала она, зеленоватый мазок на коричневом холсте этих раскинувшихся вширь равнин.
Может, они видят отсветы на крышах и гадают, что же это там внизу, но мы для них безымянны и ничего не значим — и все же все мы здесь так плотно сбиты, так стиснуты, так переплетены и так неумеренны; мы так
Инджи тряхнула головой и встала. Она пошла по тихому дому в кухню. У генерала горел свет, но он лежал, распростершись, на своей кровати под москитной сеткой, и храпел так громко, что свернутые в рулоны карты на столе дрожали. Шипел радиопередатчик, из факсового аппарата выползло и свернулось на полу длинное сообщение. Инджи взглянула на желтые ступни генерала, на черные дыры ноздрей, на ястребиный нос, на длинные подштанники и жилетку, в которых он спал. Она передернулась и быстро пробежала мимо открытой двери его спальни в кухню.
Там она осторожно отодвинула засов и вышла в патио. В лунном свете было восхитительно прохладно; павлин зашевелился в беседке. Фонтан не работал, в воде плескалась рыбка. Инджи оглянулась и на цыпочках прошла к комнате Немого Итальяшки. Изнутри доносился шум: шипение и глухие удары. Когда шум сделался громче, Инджи заторопилась, потом остановилась у двери и прислушалась. Борются? Чье-то тело упало на пол.
Было темно. Инджи тяжело дышала, открывая дверь. В дикой борьбе сплелись два тела. Инджи не могла различить никаких подробностей, но ее, стоявшую в столбе лунного света, было хорошо видно, и одна из фигур промчалась мимо нее с шуршащим, непонятным звуком, сильно толкнув ее огромным телом.
Оно промчалось мимо, оставив за собой странный запах и мерцание, и вот уже они вдвоем в тихой комнате — она и старик, стоявший на коленях возле кровати, стонущий и хватающий ртом воздух. Инджи подождала, пока его дыхание успокоится. Он чихнул от запаха, так густо висевшего в воздухе. Потом, постепенно, до него доплыл запах Инджи — духи и мыло, и он повернул голову. Стоя на четвереньках, он развернулся в ее сторону, наклонив голову, словно ждал еще одного нападения.
На следующее утро Инджи поднялась даже раньше, чем служанки начали свои попытки с помощью скомканных газет и лучины уговорить вчерашние угли в плите разгореться. Она почти не спала, и на заре, когда один за другим закукарекали петухи на приусадебных участках, она решила прогуляться до Джонти и спросить его, не съездит ли он с ней куда-нибудь на денек в его фургоне или в ее машине. Ей было просто необходимо выбраться отсюда; ей требовалась передышка, где-нибудь подальше от всего, происходящего вокруг и угрожавшего захлестнуть ее.
Еще немного, содрогалась Инджи, и я тоже потеряю лицо, и мне придется провести остаток жизни — и всю смерть — здесь, в задней комнате. Сохрани меня, Господи. Она наскоро причесалась — сегодня нет времени на соблюдение ритуала — и собрала рюкзак, сунув в него на всякий случай свитер.
На генерала она наткнулась в коридоре.
— Доброе утро, мисс Фридландер, — протянул он низким после сна голосом, запахивая халат на груди. — Вы так рано встали. Неужели городские девушки не любят поваляться в постели?
— Я иду на гору, — ответила она, стараясь проскользнуть мимо.
У генерала выплеснулся кофе из большой кружки.
— Уж наверное после завтрака, — промурлыкал он, придвигаясь к ней и глядя на ее волосы. — Сегодня на завтрак — целое страусиное яйцо. Сваренное вкрутую и нарезанное на кусочки. Вы его когда-нибудь пробовали в таком виде?
Инджи помотала головой, пытаясь отступить назад и ощущая в темном коридоре приступ клаустрофобии, но рюкзак, закинутый на спину, притянул ее к стене.
— Вы не голодны, нет? — спросил генерал, совсем надвинувшись на нее и протягивая руку. — Что это блестит у вас в волосах?
Она отпрянула.
— Просто цвет такой.
— Здесь, в темном коридоре?
От него пахло чесноком и старыми ранами; она слышала, как по коридору за его спиной, кто-то прихрамывает, слышала стоны раненого. Ночью, после того, как она дала Немому Итальяшке возможность принюхаться к ней и понять, что она в его спальне, а больше там никого нет, Инджи помогла ему лечь в постель. Она забралась под его простыню и позволила ему глубоко вдыхать свои запахи. Сначала он дрожал, потом подул ветер, застучал черепицей на крыше. Инджи подумала: он ничего не слышит; он ничего не знает о ветре; это даже не ночь для него, потому что ночь ему все равно, что день.
