Эти псы, любили говорить жители города, были потомками той своры, что когда-то следовала за черной повозкой, запряженной быками, до самого Йерсоненда. Те самые псы времен бурской войны, крадучись пришедшие в город за фельдкорнетом Писториусом и его черной повозкой, разочарованные, измученные животные из дальних районов, так и не понявшие, почему их привычный мир сгинул в огне и трагических событиях; псы, охотившиеся в ущельях и на жаре досаждавшие сукам целыми вожделеющими сворами, сеявшими свое семя среди домашних и дворовых городских собак.
Они передали следующим поколениям свои воспоминания о черной повозке, вонявшей просоленным мясом, и, как слышала в кухне Инджи, именно эти воспоминания всплывали в их мозгу, когда охотники ехали на юг в своих «лендроверах», нагруженных свежим мясом убитых куду.
Инджи медленно поднималась к Кейв Горджу. Она подозвала к себе догов, боясь встречи с женщиной без лица. Инджи помнила тот день, когда женщина кинулась прочь напролом через кусты; прекрасное тело женщины, которая никогда не состарится, ее изящную шею и длинную косу. Это красавица Гвен Писториус, шептались люди, старшая дочь адвоката Писториуса, та, которая позволила себе связаться с черным итальянцем, с мужчиной, как понимала Инджи, бывшим, возможно, хранителем тайны; человеком, которого без промедления отправили назад в Италию сразу же, как только оформили бумаги — в рекордные сроки, в военной штаб-квартире в Кейптауне. За какие-то два дня, слышала она, этого молодого человека отослали в Италию. Невзирая на военное время, от него отделались, как от зачумленного.
Он что-то видел, говорили люди, и это что-то заставило адвоката Писториуса принять решение избавиться от него. «Убирайся прочь, Пощечина Дьявола» — это стало в городе популярной присказкой, если вы не хотели находиться с кем-то рядом или покрывались гусиной кожей, потому что ощущали рядом злобное присутствие духа-токолоше. «Убирайся прочь, Пощечина Дьявола», говорили судомойки в Дростди, когда мимо проходила Инджи, и начинали спорить о том, кто из них что должен делать. А когда Матушка таким мечтательным голосом рассказывала об ангеле, они дожидались, пока она выйдет из кухни, и опять шептали: «Убирайся прочь, Пощечина Дьявола».
Что же такое обнаружил Лоренцо Пощечина Дьявола, раз от него пришлось с такой скоростью избавиться? — думала Инджи, проходя под деревьями. Стелла бежала рядом, а Александр чуть опередил их. И почему женщина без лица вынуждена оставаться в задней комнате под стучащей на крыше черепицей? Зачем ангел заточил ее туда? Или это сделал генерал? А может, весь город вовлечен в эту тайну, а теперь они сплетничают о ней, Инджи Фридландер, наивной городской девчонке?
Может, они смеются над ней из-за опущенных занавесок, когда она идет по Дороге Изгнания, эти люди, столько перенесшие еще до того, как она появилась на свет, эти работники в полях, которые стоят, опершись на лопаты, когда она проходит мимо, люди на веранде адвоката Писториуса, или голые ребятишки, которые плещутся в Запруде Лэмпэк и влезают на стенку, чтобы посмотреть, как идет Инджи. Походка Инджи не выдавала ее мыслей. Она махала ребятишкам, резвившимся у плотины; она махала людям на веранде магазина, собравшимся там бесцельно и лениво, в стороне от мух и пыльных облаков от редко проезжающих мимо машин; она кивала клиентам адвоката Писториуса на его веранде; она улыбалась ребятишкам за школьным забором, которые то ли здоровались с ней, то ли насмехались над ней — этого она не знала. Инджи была уверена только в одном: ей необходимо убраться отсюда на день-другой; все это становилось для нее чересчур; она не в состоянии больше переносить безмолвие; она в одиночестве извлекает наружу всю скорбь прошлого — скорбь, которую люди пытаются игнорировать, чтобы выжить.
А она была сторонним наблюдателем; она задавала слишком много вопросов; и она чувствовала, что эти люди выталкивают ее отсюда прочь, насмехаются над ней.
Может, она просто слишком устала и слишком озабочена всем, что успела узнать; может, ей просто необходимо передохнуть и разобраться во всем. Да только Инджи знала, что ее душа хочет свободно воспарить над утесами, как один из змеев Джонти, непокорная ветрам, смеясь, потому что ангел коснулся ее, даже если в тот миг он был встревожен и очень спешил.
Когда стал виден дом Джонти, а тропа в высокой зеленой траве сузилась, Инджи ускорила шаг. Она уже решила, что скажет ему. Я и есть женщина без лица, скажет она. Это не Гвен Писториус, это я, Инджи Фридландер. Я предчувствую сама себя; это я не могу убежать отсюда, потому что я здесь в ловушке, как и все вы. А вы все уже знаете это, правда? Поэтому и смеетесь мне вслед, и сплетничаете обо мне?
Но когда она увидела Джонти, полирующего Спотыкающегося Водяного, такого занятого и деловитого на своей стремянке, она проглотила все загодя приготовленные слова и поздоровалась с ним так, словно у нее не было ни единой заботы.
— Привет, Джонти! Чудесный день, правда?
