- Ну ничего, скоро пройдет, потерпи еще чуть-чуть, - шептал батя, качая на руках. Мама всхлипнула. Да что это я! Маму расстроил.
- Маа… – прошелестел я, протянул руку. Белую! Совершенно белоснежную! С голубыми ногтями! Крик застыл во рту…
- Флерран! – она схватила протянутую руку. – Посмотри на меня! – а я не мог глаз отвести от своей странной конечности. – Смотри на меня! – она тряхнула руку, взялась горячей ладонью за подбородок, поднимая лицо вверх. Папа прижал крепче к горячему животу. Я это сквозь одеяло чуял, он как печка. У него жар? У мамы тоже? Они заболели? Или я? Она залепила мне пощечину. Я вздрогнул. Чувство, что щека треснула. Прижал ладонь к обиженной щеке. – Смотри на меня, очнись же! Ты дома, ты живой, мы любим тебя! – она заплакала. – Маленький мой, ну же, давай, отомри, ты сильный, ты сможешь!
Обняла меня спереди. Папа сзади. Меня припекало с двух сторон, я не мог пошевелиться, прижатый двумя печками. Мне страшно. Что происходит? Я же болел? Ещё не поправился? Ведун сказал, что все хорошо будет? Так я еще болею? Истеричка! Маму с папой напугал! Я не хотел! Они так переживают! Какой я глупый, ещё и разревелся, они же рядом, все хорошо будет! Ведун обещал! Он никогда не ошибается. Значит, я ещё немного поболею и поправлюсь! Обязательно!
- Мама! – я обнял еще белыми руками. Не хочу на предательские конечности смотреть. Закрыл глаза, прижимаясь сильнее. Не знаю, сколько мы так стояли. Я не мог двигаться. Они не шевелились тоже. Постепенно они остыли. Или я согрелся?
- Ну что, попьешь? – отстранился папа, мама пошла к плите. Меня усадили на табурет. Одеяло валялось на полу. Блин, позорище, в одной рубахе сижу, слезы лью! Я кое-как утерся аккуратно, чтоб опять не поцарапаться. Руки стали привычного цвета, не фарфоровой ужасающей белизны. Ногти уже не синие, но какие-то странные, сверкают, как перламутр. И длинные. Я что, так долго болел?
- Будешь? – мама протянула ту злополучную кружку. Я кивнул и прикоснулся к ней пальчиками. Не кипяток. Осторожно взял, пригубил. Горячо, но терпимо. Кое-как выпил отвар, знакомо пахнущий мятой и малиной.
- Маленький мой… – папа подошел и погладил меня по голове. Я всхлипнул, вскочил и повис на шее, для надежности и ногами за пояс обняв. И плевать, что в одной рубахе. – Ну всё, всё. Пережили, хвала духам. Перепугал нас до смерти. Сам, чай, тоже напугался?
- Уху… пааап… – выдохнул в ухо. Как же хорошо! Не хочу слазить!
- Медвежонок наш! – мама обняла нас с папой. – Ну что, пойдем одеваться и будем завтракать?
- Ой… да, – я слез и неловко переступал босыми ногами по полу. Папа перекинул мое одеяло на плечо, и подхватил меня под колени, усадив на согнутом локте.
- Мы быстро.
- Да, давай, сейчас живенько стол накрою, скоро остальные подойдут.
Когда поднялись на мой чердак, оттуда вышла Моррас с тряпкой и ведром, подмигнула мне и сбежала вниз.
Кувшин злополучный стоял на столе, снега не было. Меня передернуло. Что здесь произошло? Как так получилось?
Папа заметил, спросил:
- Может, пока внизу, с близнецами, поживешь? Или кто-нибудь с тобой? Мало ли, что…
- Я… не знаю… Давай потом? – в голове полная каша, ни о чем не могу думать.
- Хорошо, малыш, потом, так потом.
Он покопался в шкафу, положил на кровать белье, рубашку, штаны. Я погладил одежду рукой. Бежевая льняная рубашка с вышитым воротом, мягкие кожаные темно-коричневые штаны с ленточками по бокам. Это мои любимые, что они только не перенесли. Даже спуск с горы на заднице, и ничего, даже не порвались. Я улыбнулся воспоминаниям.
- Помочь? – я кивнул. В четыре руки быстро оделись. У меня даже ни единой мысли не было смущаться и стесняться его. Как не переживал, что с голой задницей на кухне обниматься полез. Он же родной мой. И мама. И остальные. Хотя, перед Сарраш и женой брата я, конечно же, голой задницей никогда не сверкал.
- Заплести тебя? Или постричь?
Я недоуменно посмотрел на него. Он улыбнулся и вытащил что-то из моих волос. Они упали до лопаток. Тааак, и сколько я болел?
- Сколько времени прошло?
Наррав понял, о чем я. Сел, стал расчесывать, потом плести начал. Решился:
- Почти месяц ты метался. Потом пришел в себя ненадолго. Мы обрадовались было, что все, но нет. Ты льдом весь покрылся. И полгода лежал, как сосулька. Как утром в первый день увидали, перепугались вусмерть. Думали, помер. Ведун, хорошо, пришел, нас отругал, как детей неразумных, что уж хоронить собрались. Сказал, кровь у тебя проснулась. Облегчить никак нельзя было. Разве что, родичей твоих найти. Но их уже веков пятнадцать никто не видел. Так что… сказал ждать, тебя не трогать, не говорить рядом, даже чтоб в комнату не поднимались. Сам потом дверь запечатал, потому что мы удержаться не могли, чтоб не видеть тебя. Он пару дней назад приходил, дверь открыл, сказал, что скоро уже… Сам обещал прийти, как начнется. Если не успеет, велел отогревать тебя. Что потом все в норму войдет.
Я сидел на кровати и пытался собрать мозги в кучу.
- О-хе-реть, – вспомнил я забытое слово. Точно, охереть, не встать. – И что я теперь за зверек северный? Песец, что ли? Или пиздец…
