Этих медом не корми — дай припереть «news maker»[4] к стене, заглянуть в глаза, ухватив за локоток или пиджачную пуговицу, задать вопрос так, чтобы не слышали другие, перемолвиться — многозначительно — парой слов.
Караулят жертву, заранее, минут за десять до окончания конференции, занимая места предполагаемого отхода.
Стража, впрочем, тоже не дремлет — любителей приватно поболтать с охраняемой персоной аккуратно оттирают от тела.
Потому в конце любого мероприятия почти всегда возникает небольшой ажиотаж, легкая толкотня, возня, словом — сумбур.
То же случилось со мной, хотя главный охранник рыл землю носом, доказывая собственную профессиональную пригодность. Его инкубаторские орлы вовсю работали локтями. Широкие спины самоотверженно сливались в живую изгородь.
Тщетно.
Неразменный десяток ловко перехватил меня на выходе и получил то, что хотел — подержался за рукав жакета, покрутил пуговицу, близко заглянул в лицо, задал припасенные вопросы.
Словом, все как положено — и неизменный сумбур в финале.
И любопытный разговор, растворившийся в этом сумбуре.
Собственно, не разговор даже, так — короткий обмен репликами и визитными карточками.
Никем не замеченный, как мне показалось.
Но я ошиблась.
Команда, которая готовила мероприятие, осталась довольна — с чувством выполненного долга, раскованно расположилась за круглым столом в моем кабинете.
В действительности я хотела всего лишь сказать спасибо. Но процесс вроде бы сам собой покатился по накатанной — мной же когда-то! — колее.
Начался «разбор полета».
— Что ж, по-моему, все сложилось. — Птаха говорит веско, без эмоций. — Вопросы, которые мы хотели услышать, прозвучали. И наоборот. Нежелательных вроде не было.
— Работали с людьми! — Бойкий пресс-секретарь буквально сочится самодовольством.
— С этими людьми можно работать сколько угодно, все равно в лес смотрят, — назидательно парирует Птаха.
— Ты им льстишь, Юра. Волк — животное благородное.
— Значит, сколько ни корми…
— …все равно кусают за пятки.
— Ну, тебя сегодня не кусали.
— Был один вопрос… — Девочка из пресс-службы замолкает в смущении и смотрит на меня, будто спрашивает, можно ли продолжать. Я понимаю, что за вопрос она имеет в виду. Птаха соображает не сразу…
— Чей вопрос?
— Этой… Не помню фамилию, яркая такая блондинка…
Она права — блондинка на самом деле была яркой.
И сексапильной, в стиле Мэрилин Монро. С такими же короткими, аккуратно уложенными волосами и пухлыми губами. Разумеется, пунцовыми.
Она и говорила похоже, с чувственным придыханием.
— Вы любили его? — негромко поинтересовалась «Мэрилин», подавшись вперед так умело, что выпиравшая из-под блузки грудь легла на плечо пожилого дядечки-«правдиста».
Дядечка нервно заерзал.
Зал затаился.
И совершенно напрасно.
Это был хороший вопрос — возможно, самый лучший из всех, что прозвучали сегодня.
По крайней мере отвечать на него было легко.
Я не лгала и даже не кривила душой.
— Любила. Как никого в жизни…
Публика вздохнула сочувственно.
Я опустила глаза, разглядывая каракули, которые чертила от нечего делать на чистом листе, подумала про себя: «Вы ведь не уточнили, о каком времени идет речь. Нынешнем или прошлом? В любом случае употреблено было прошедшее время. И правильно. Теперь о нем всегда будут говорить только так, в прошедшем времени. Слава тебе, Господи!»
Глаза можно поднять.
Взгляд грустный, слегка затуманенный. Самую малость.
Это очко как минимум, если не все десять.
Разумеется, в мою пользу.
— Нет, — говорю я теперь, обращаясь к стеснительной девочке из пресс-службы. — Это был совсем не трудный вопрос.
Птаху вопросы любви занимают мало.
Возможно, он запомнил другое?
— А кстати… Мой африканский контракт, оказывается, помнят.
— Да, — удручающе односложно. А ведь я отчетливо видела, как завертелась его большая круглая голова, отыскивая в зале журналиста, задавшего с места вопрос о судьбе алмазного контракта.
— Помнят! — упорствую я.
Птаха смотрит укоризненно.
Мне и впрямь становится стыдно за глупое упрямство, но в большей степени — за подозрительность, конечно.
Решили ведь накануне — проехали эту тему. И забыли. Сама настаивала.
Пытаюсь отыграть ситуацию.
— Yes, I do, а фигли толку! — Птаха понимающе фыркает, а юркий пресс-секретарь, слегка переигрывая, умиляется.
— Отлично сказано!
Кстати, никак не могу запомнить его имя.
Со мной бывает — личность, не вызывающую интереса, сознание воспринимать отказывается.
Категорически.
Тогда — хоть кол на голове теши! — все связанное с ней вылетает из памяти, не оставляя даже малой зацепки.
Заметки — где ни пиши — исчезают самым мистическим образом.
Выходит — не человек, а сплошной пробел восприятия.
— Охолонись, малыш. Это присказка из серии… — Птаха вертит ладонью на уровне собственного живота. Вниз — вверх.
Приходит мой черед понимающе фыркнуть, а безымянный пресс-мальчик окончательно шалеет.
Но Птаха великодушен.
