— Не бойся, птенец, ничего неприличного. Этот жест означает всего лишь: когда мне было столько лет, — он вновь указывает на свой живот, перевернутой вниз ладонью демонстрируя рост ребенка, — у этого анекдота была уже такая борода. Ладонь переворачивается вверх, отмеряя длину бороды.
Все смеются, будто слышат об этом фокусе впервые.
Собственно, так и есть — мы с Птахой единственные здесь сорокалетние.
Остальные — мелочь, едва дотянувшая до тридцати.
У них свои гэгги.
В подтверждение моих мыслей безымянный пресс-секретарь на сей раз совершенно искренне уточняет:
— Анекдот?
— Анекдот. — Птица парит на волнах своего великодушия. — Американская экспедиция заблудилась в глухой сибирской тайге. Неделю петляют, другую — одичали, оголодали, замерзли. Вдруг из чащобы навстречу им — мужик. Здоровый, заросший, в тулупе, валенках, с ружьем. Они пугаются и радуются одновременно, не рассчитывая на успех переговоров, на всякий случай интересуются: «You speak English, sir?» И слышат в ответ угрюмое: «Yes, I do, а… фигли толку». Мы, правда, говорили иначе.
— Здесь дамы, Юрий Львович.
— Я помню, босс.
Ничего, казалось бы, странного не прозвучало.
Я — босс.
Слава Богу, наши умельцы определять профессиональную принадлежность с учетом половой, любители «секретарш, докторш и дикторш» не сподобились еще по-своему приспособить иностранное словечко.
Стало быть, все верно — босс.
Однако ж ребята из пресс-службы едва заметно напрягаются, а эмоциональная девочка, смущенная вопросом о любви, и вовсе пугается, вздрагивает, вскидывает на Птаху трепетный взгляд.
На их памяти боссом он называл только Антона.
На моей, впрочем, тоже.
И вот любопытно: зачем так подчеркнуто обратился теперь ко мне?
Перед кем разыгрывал спектакль? Не перед этими же детьми из пресс-службы!
Значит, передо мной?
Задумавшись, я непроизвольно качаю головой: «Нет, так нельзя. Кажется, я становлюсь клоном. Не доверяющим никому, одержимым манией преследования, совсем как покойный оригинал».
Мысли, однако, остаются при мне, но качание головой замечают все.
И каждый толкует по-своему.
Птаха принимает за осуждение.
— Ну, прости. Я ж ничего не сказал, подумал только…
Пресс-секретарь относит на свой счет:
— Что-то было не так? У вас замечания?
Пора возвратить в их души покой.
— Нет. Я задумалась…
— Об алмазах? — немедленно реагирует Птаха.
Выходит — никакого покоя.
Определенно Птаху чем-то цепляет этот проклятый контракт.
Мотаю головой еще более энергично.
— Нет, конечно. Что ты к нему прицепился?
— Я прицепился? Ну ладно, я так я. Кстати, слушай, что за тип притер тебя на выходе?
— Фи, Юрий Львович! Почему — притер? И почему — кстати?
— Хорошо, некстати. Но притер определенно. Что-то шептал на ушко…
— Этих типов было около десятка, ты не заметил? Журналист. Хочет интервью о проблемах компании, вернее — о причинах, породивших проблемы. Как я их себе представляю.
— Откуда он? — живо интересуется Птаха.
— Да, какое издание? — Безымянный никого не желает пускать в свой огород. Невзирая на весовые категории.
— Какая-то издательская группа из новых. Они теперь плодятся как грибы после дождя. Не помню. Впрочем, он дал карточку…
Я деловито роюсь в сумке, но карточка, как назло, куда-то запропастилась.
Иначе и быть не может.
По определению.
Ибо в данный момент я вдохновенно вру.
Человек, обратившийся ко мне с неожиданным вопросом, действительно оказался в кровожадной стае журналистов, отловивших меня на выходе.
Однако не журналист.
И не просил об интервью.
Отнюдь.
Это было похоже на сон.
Странный, хотя и не страшный.
Не кошмар из тех, что мучили меня, если вдруг удавалось заснуть бесконечными ночами, когда Тоша пропадал неизвестно где.
Однако он не был приятным, этот сон, не сулил и счастливого пробуждения.
В нем все было смещено, притом — неуловимо. Похоже на реальность, в которой что-то необъяснимо разладилось, что-то не так, как должно быть.
А что — непонятно.
В этой неправильной реальности я вроде иногда просыпаюсь, открываю глаза и вижу просторную комнату с белыми стенами, белым окном, из которого порой струится белый свет, порой — окно исчезает и свет струится откуда-то сверху, однако остается таким же белым, ровным, ярким, но не слепящим.
Мир кажется странным.
Пелена белого света образует между мной и окружающим тонкий прозрачный барьер.
За ним возникают иногда человеческие фигуры.
Порой мне кажется — я вижу Антона, но не испытываю при этом ни радости, ни душевного трепета. Одно лишь слабое любопытство.
Он ли это? И если он — как оказался здесь?
В белом пространстве таким, как он, нет места. Еще одно знание, данное неизвестно кем.
Пытаюсь проникнуть взглядом сквозь преграду, убедиться, что глаза не врут.
Иногда — почти удается. Невидимый барьер исчезает, я приникаю взглядом к тому, кто кажется Антоном, вижу, что это он. И одновременно — не он, но удивительно похожий.
Или все же он, изменившийся так сильно, что перестал быть самим собой, сохранив притом внешность прежнего Антона.
Еще одно усилие, попытка разрешить головоломку.
Но — нет. Не дано.
Меркнет белый свет.
И — все.
