Собираюсь с мыслями. Хочу говорить со святым отцом. Только с чего начать? Спросить, к примеру, почему лестница в храме?
Глупо. Он по ней шагает спокойно, будто так и надо. Может, и в самом деле надо? Хорош я тогда со своими вопросами.
А не спрашивать, тогда — что?
Зачем, собственно, явился?
Ясно же как Божий день, коль уж скоро и здесь Лестница — дело-то в ней!
Выходит, нужно спросить?
Открываю было рот. И не нахожу слов. Шевелю беззвучно губами.
— Случилось что у вас?
— Лестница… вот, — только и смог выговорить. И то — с трудом. Но он понял.
— Вот оно что! Видите, стало быть, лестницу?
— А ее что же, на самом деле нет?
— Есть, отчего же. Только видит не всякий.
— Почему?
— Да как вам сказать. Лестница эта — в некотором роде — последний отрезок пути. Земного, разумеется. Открывается тем, кому в ближайшее время предстоит завершить земные дела. Но и в этом случае не все едино. То есть далеко не каждый видит именно лестницу. Случается, и довольно часто, человеку мерещится коридор. Или — тоннель. Многие видят свет и спешат навстречу. Это благодать. Ни страха, ни печали.
— Я помню. Читал про людей в коридоре. Так они будто бы пережили клиническую смерь. Пережили! Понимаете вы?
— Понимаю, конечно.
— Конечно?! Они умирали! Катастрофы. Увечья. Инфаркты. А я, между прочим, здоров.
— Так ведь это сон.
Улыбается слабо и кротко.
Как ребенку.
Такая, дескать, очевидность! Зачем капризничать? Кричать?
А я и вправду кричал. Правда, недолго.
Ласковый батюшка молвил негромко, глянул негрозно — весь мой кураж лопнул, как мыльный пузырь. Изошел.
Стал я тих. Ниже травы.
— Всем, значит, коридор. А мне — лестница?
— Ну, не всем. Большинству. Так ведь это, известно, по делам… Человек, как правило, жизнь свою проживает ровно. С некоторым, конечно, уклоном. Вверх или вниз. Как получится. Чаще, впрочем, попеременно: то вверх, то вниз. Всего понемногу. А в итоге выходит — ровно. Вперед. От первого крика до последнего издыхания. Но бывает иначе.
— Я, выходит, двигался исключительно вверх?
— Полагали, что вверх. Прилагали к тому немалые усилия.
— Что значит полагал?
— Ровно то, что я сказал. Полагали. Надеялись. Рассчитывали. Были уверены. Так ведь это не новость. Намерения человеческие обычно устремлены вверх. То есть всякий, что бы ни вознамерился совершить, рассчитывает, что ему от этого станет хорошо. Даже вор, отнимающий у нищего последнюю краюху, полагает, что творит добро. Для себя. Дескать, этот сухарь поможет ему двигаться дальше. Иными словами — вверх. К сытости. Богатству. И далее.
— Выходит, идущие к вершинам живут иллюзией?
— Не всегда. Не все. Вопрос в том, что — вершина? Для того, кто отнял у бродяги сухарь, ближайшая — сытость. Для другого — радость милосердия. Он сухарь отдаст. Про себя вы всё знаете сами.
— Да. Иллюзий не питаю. Но лестница-то, между прочим, ведет вверх. По-вашему — следовало бы в обратном направлении.
— По-моему, так и есть. А вы — до срока — видите вокруг привычный порядок вещей. Господь милосерд. К чему стращать раба, стоящего на самом краю? Все уже сотворено. Ничего не поправишь. Поздно.
— Говорите, милосерд? А раскаяние? Мне что же, отказано в этой милости?
— Никому не отказано. Но к чему же пустые слова? Была бы душа ваша способна… Открыта… Могла бы, пусть и на последней ступени, покаяться… он рассудил бы иначе. Не сомневайтесь. Но вы… Можете не отвечать. Или — если надумаете — скажите не мне. Себе. Признайте: и сейчас не раскаиваетесь ни в чем. Ни о чем не жалеете.
— Отчего же? Жалею. О том, что не всегда шел до конца. Ленив был. Самоуверен. Жалость порой пробирала, подлюка. Размазывал сопли по тарелке. Совершенно напрасно, как теперь понимаю.
— Вот. Теперь — ваша правда.
— Возможно. Но вы-то, батюшка, каковы? Вам-то ведь надлежит идти до конца, до последней минуточки убеждать меня в обратном. Спасать грешную душу.
— Это сон.
Напомнил снова. Негромко. Никакого тебе раздражения или, к примеру, назидательности.
— Запамятовал, простите! Но вернемся к лестнице, раз уж предъявили именно ее. Как я понял, на верхней ступени все закончится. Как же именно? Молния? Стрела? Копье? Другое разящее оружие? Десница Божья? Или этого до поры знать не положено?
— Отчего же? Все просто. Естественно. Я бы сказал, закономерно. Падение.
— Откуда?
— С высоты. Той, которая — по вашему разумению — достигнута. Согласитесь, это в высшей степени логично.
— Так. Понятно. Действительно просто. И со вкусом, ничего не скажешь. Долго падать?
— Сообразно с законами материальной природы.
— Ма-те-ри-аль-ной?!
— Так ведь тело — до поры — будет с вами. Душа к тому времени обретет уже некоторую ясность. Относительно лестницы прежде всего. Падение ее не испугает. Пока, впрочем, для вас это слабое утешение.
— Отчего же? Я понял. На деле-то лестница ведет вниз. Куда же падать с последней ступни? Ниже нижнего? Действительно не страшно.
— Надеюсь, Господь не оставит вас и тогда…
Он поклонился слегка и собрался вроде бы уходить.
Аудиенция, дескать, закончена. Объяснения даны. Приняты. И поняты.
Чего ж вам боле?
А вот чего.
— Постойте, святой отец. Раз пошла у нас такая откровенность…
— Слушаю.
