— Она ведунья…
— Гм. И зачем вы к ней хотели пойти?
— Затем, что она очень старая и всё знает!
— Вот даже как? Постойте-ка… Это не та, которая гадает на картах?
Собеседница, к моему удивлению, хихикает:
— Деньги платят — вот и гадает. Недёшево берёт, между прочим, к ней даже аристократки ездят, про суженых выспрашивают…
— И вы, значит, полагаете, что она может дать какие-то пояснения насчёт вашего друга с рынка?
— Он никакой не друг! А Варвара — да, она может! У неё ума — больше, чем у тех, которые всю жизнь по библиотекам!
Наливка, похоже, возымела-таки эффект — Лукерья расхрабрилась настолько, что готова дерзить, но я прерываю:
— Адрес вашей ведуньи.
— Что?
— Адрес мне её назовите!
— Ландышевая, в самом начале, так, знаете, такой дом песочного цвета, многоквартирный, на весь квартал…
— Номер квартиры?
— Семь…
— Счастливо оставаться, Лукерья. И пить больше не советую, иначе вечером не сможете нормально работать.
Выходя, задумываюсь о том, что привычка изрекать на прощание какую-нибудь глубокомысленную банальность стала, похоже, неотъемлемым свойством моей натуры. Интересно, это тоже следствие возраста, этакая разновидность брюзжания? Или так на меня влияет моё учительство? А впрочем, какая разница…
Сажусь в экипаж, пытаясь оценить своё самочувствие по десятибалльной шкале. В лучшем случае, пожалуй, шестёрка, но силы ещё остались; к тому же нет никакой гарантии, что завтра мне станет легче, а значит, визит к гадалке предпочтительнее нанести сразу, без отлагательства.
— Правь на Ландышевую.
Пока мы едем, стараюсь систематизировать информацию. Итак, существование чар, не соответствующих стандарту, косвенно подтвердилось — по крайней мере, в той степени, чтобы стать рабочей гипотезой. Характерный штрих: люди, которые этими чарами овладели, предпочитают хранить свои умения в тайне, и это пока вполне удаётся — засечь их сумела только Лукерья, чья восприимчивость уникальна. Означает ли подобная скрытность, что "ледяные" колдуны замышляют нечто дурное? Утверждать, конечно, нельзя, но и исключать — тоже.
Далее. Лукерья почувствовала их сравнительно недавно, весной. Почему не раньше? Тут возможны два объяснения — либо "замороженных" чародеев так мало, что они ей просто не попадались, либо до недавнего времени они отсутствовали вообще, а теперь по какой-то причине вдруг появились. Первый вариант выглядит менее угрожающе, но боюсь, что верен второй…
Да, готовиться надо к худшему, поэтому я буду исходить из того, что нестандартные колдуны начали, выражаясь метафорически, вылупляться именно в последние месяцы. И, что самое скверное, ближайшей кандидатурой на пополнение их рядов выглядит моя ученица.
А как ещё объяснить тот факт, что Елизавета заморозила доску?
В моих рассуждениях, разумеется, можно найти изъяны. Например, задать элементарный вопрос — а почему я, собственно, так уверен, что ледяные чары вредны? Может, они, напротив, откроют нам новые, удивительные возможности? Ох, хотелось бы верить… Но моя мизантропия, взлелеянная за три четверти века, предупреждает: новшества такого масштаба, даже если их продвигают с благими целями, неизбежно нарушают баланс. А я испытываю инстинктивную неприязнь к разбалансированным системам…
Это, однако, ещё не значит, что сейчас я, засучив рукава, брошусь душить ледяные чары в зародыше; мой консерватизм пока не достиг терминальной стадии. У меня слишком мало фактов для каких-либо (пусть даже предварительных) выводов, поэтому сбор сведений продолжается.
— Приехали, хозяин.
Тот самый дом песочного оттенка уже придвинулся к нам своей четырёхэтажной громадой; фасад его, впрочем, выглядит довольно опрятно — лепные карнизы, кашпо с цветами под окнами. По тротуару прогуливается парочка — кавалер в щегольском костюме и дама в легкомысленном сиреневом платье; они с беспокойством поглядывают на небо, где снова сгустились тучи.
Войдя в подъезд, обнаруживаю, что на каждом этаже здесь — по две квартиры, а значит, чтобы попасть в седьмую, придётся взбираться на самый верх. Одышливо продвигаюсь, цепляясь за полированные перила и останавливаясь на каждой площадке. На предпоследнем лестничном марше слышу, как наверху щёлкает замок; пару секунд спустя навстречу мне, старательно отворачиваясь, пробегает девица лет восемнадцати, пунцовая от смущения, но с мечтательно-счастливой улыбкой.
Гадалка, видимо, сегодня в ударе.
В комнате, где принимают клиентов, драматически зашторены окна, а на столике горит толстая стеариновая свеча. Воздух наполнен пылью, к которой примешивается едва уловимый запах не то гуаши, не то медицинского раствора для дезинфекции. Хозяйка — высохшая старуха в чепце — глядит на меня из недр огромного кресла:
— Присаживайтесь, сударь, передохните. Высоковато я поселилась, но так уж вышло, не обессудьте.
— Спасибо. Я к вам по делу.
— Так все меня, сударь, только по делу и навещают. А просто так, поговорить по душам — такого давненько не было. Народ нынче занятой, время терять не любит. Кому про свадьбу разузнать надо, кому про наследство, кому про дела коммерческие…