— Он преследовал меня и моего учителя. Наверное, я должна вас благодарить…
— Не спешите. Кречет не пытался связаться с вами на днях?
— Связаться? Нет, с какой стати…
— Видите ли, Елизавета… Мне крайне неприятно, но дело обстоит так. Существо, которое мы для простоты называем человеком-осколком, рано или поздно прорастёт в новом теле. В обычных условиях это произошло бы лет через двадцать-тридцать. Но сейчас есть вы. Его и ваши чары слишком похожи. Это косвенно подтверждается тем, что русалки не берут вас к себе…
— Я не понимаю, к чему вы клоните, — сказала она с тревогой. — И вообще, какие у меня чары? Я их даже использовать не умею! Последний раз получилось в начале осени, да и то со стынь-каплей. С тех пор — никакого толку! А ледышка — вон на окне валяется, просто как сувенир на память…
— И тем не менее. Простите меня, но другого выхода нет. Вы слишком опасны для равновесия. Для империи в целом.
Я достал из ножен тесак.
Глаза её распахнулись, она прошептала:
— Вы… Вы с ума сошли…
Я шагнул к ней — ноги казались ватными и чужими.
— Андрей! — завизжала она, вскочив. — Андрей, помогите!
— Елизавета?!
Подпоручик саданул в дверь, но та была массивной и крепкой.
Глядя на девочку, я твердил себе, что это лицо и перепуганные глаза — не более чем оболочка, маска, сквозь которую рано или поздно проступит ледяной и жуткий оскал.
Я мысленно повторял, что у меня приказ. И что удар, который мне предстоит сейчас нанести, спасёт тысячи других жизней. И что сомнения придётся отбросить, потому что главное — долг.
И что она уже не ребёнок, малое совершеннолетие было в августе…
Теперь я был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Прижавшись к стенке возле окна, Елизавета затравленно озиралась. Взгляд её упёрся в стынь-каплю. Не слишком соображая, что делает, девчонка схватила артефакт с подоконника и выставила перед собой.
Во мне загорелась дикая, яростная надежда — вот сейчас у ведьмы получится, сработают её чары, которые снесут меня, словно щепку, размажут, расплющат в блин. А мне самому уже не придётся бить…
Но стынь-капля не действовала.
В коридоре загрохотали выстрелы — подпоручик в отчаянии палил по двери, пытаясь вышибить железный засов.
Стиснув зубы, я отвёл для удара руку.
— Послушайте… — Елизавета всхлипнула. — Так нельзя, вы же человек…
Я хрипло вздохнул.
Было чувство, что меня наотмашь хлестнули плетью.
Я отчётливо понял, что после схватки с Кречетом двигался исключительно по инерции, как механизм со сгоревшим топливом, поскольку сил уже не осталось — ни колдовских, ни физических, ни моральных.
Или я двигался так не только сегодня, но и все последние дни?
Недели? Месяцы? Годы?
Осознание того, какой мерзостью я занимался на службе и особенно — в ходе нынешней командировки на остров, разом обрушилось на меня.
В памяти всплывали картинки.
Кровь, блеск стали, пожар.
"Так нельзя, вы же человек…"
Я почувствовал, как пронзительная горечь раскаяния разъедает броню моей профессиональной невозмутимости.
Тесак выскользнул из пальцев.
Пол ушёл из-под ног, впечатался мне в затылок.
Что-то грохнуло рядом — дверь, похоже, всё-таки вынесли. Надо мной склонялись чужие лица, кричали что-то и требовали, а я повторял им снова и снова:
— Ротмистр Зуев… Ротмистр… Человек…
Стынь-капля вспыхнула голубоватым огнём, и это — последнее, что я помню.
Когда небо очистилось от свалявшихся туч, как чердак во время уборки — от клочьев пыли и паутины; когда лазурь, по-детски наивная и прозрачная до бездонности, разлилась над островом, а воздух наполнился звенящим теплом; когда ледоход отгремел и отскрежетал, а сами льдины растворились бесследно в волнистом зазеркалье Медвянки; когда из-под влажно-чёрной земли похотливо брызнула зелень; когда птицы и кошки, ощутив взрывную пульсацию новой жизни, заорали наперебой; когда весна завладела городом безраздельно, я прикоснулся к тайне.
К великой и страшной тайне нашего острова.
Многие вещи, которые мне открылись, я предпочёл бы снова забыть, но это было бы малодушно и непростительно — да и попросту глупо. Шанс узнать такие подробности выпадает лишь единицам, а для человека, мнящего себя литератором, он и вовсе подобен кладу.
Предвижу, что мой рассказ не будет сухим и кратким. Факты, аккумулированные в памяти, переплелись с эмоциями, попутными мыслями и фоновыми картинками — отделить одно от другого вряд ли уже возможно. Хотя, пожалуй, это и к лучшему — ткань повествования, помещённая под линзу моего восприятия, должна предстать перед вами во всей пестроте и неоднородности. Если, конечно, я не переоценил свой талант рассказчика. Это ведь, по сути, мой первый опыт в царстве неспешной прозы — прежде я генерировал лишь порывисто-беспокойные рифмы.
Собственно, и тот разговор, с которого всё тогда началось, вертелся вокруг поэзии.
Праздный пустой разговор в апреле.