Дело было к полудню. Мы с Эдгаром зашли к Светлане и вместе с ней устроились на веранде. Абрикосовое дерево, ещё молодое и не слишком высокое, цвело в трёх шагах от нас; его тонкие пальцы-ветви застенчиво касались перил. Солнце подмаргивало сквозь крону, разглядывая на просвет розовато-белые, с тончайшими прожилками, лепестки.
Веснушчатый молодой слуга в рубахе с красными ластовицами водрузил на стол самовар, сверкающий и огромный. Блестели фарфоровые чашки и блюдца, разномастно искрились плошки с вареньем — вишня, земляника, крыжовник, белая слива. Продолговатые сушки в вазе-корзинке походили на печатные буквы "о", словно пекарь втайне мечтал о карьере наборщика в типографии и наконец дал волю своей фантазии.
Хозяйка дома была прелестна — шифоновое короткое платье шло ей чрезвычайно. Наряд мог показаться слишком воздушным для не столь уж поздней весны, но полуденные лучи пригревали почти по-летнему. Сам я сидел за чаем без пиджака, ослабив ворот сорочки, Эдгар же, отличавшийся некоторой (временами избыточной) склонностью к эпатажу, и вовсе закатал рукава, как плотник в разгар работы. Таково было свойство этого дома — никто не чувствовал себя скованно.
— Ах, Всеволод, — обратилась ко мне Светлана, — как же я вам завидую! Не только вам лично, но и любому, кто имеет художественный талант! В такие дни, как сегодня, вдохновение должно бурлить, плескать через край, буквально рваться наружу! Краски должны проситься на холст, рифмы — на чистый лист, ноты — на нотный стан! Признайтесь, наверняка сейчас, вот прямо в эту минуту, у вас рождаются строфы?
— Увы, — вздохнул я. — Скорее наоборот — в такие дни красота меня оглушает до полной неработоспособности. Я превращаюсь в пассивного созерцателя — могу лишь впитывать впечатления, благоговейно накапливать их в себе. Потом, если повезёт, они выкристаллизуются во что-нибудь ценное…
— Но когда же это случится? Когда вы представите на наш суд очередное творение? Мы так соскучились по вашим сонетам…
— Напрасно стараетесь, моя светлая, — встрял Эдгар, — толку от него не добиться. Он капризен до крайности и всегда найдёт подходящую отговорку. Иногда я подозреваю, что сочинять стихи он давно уже разучился и называет себя поэтом лишь для того, чтобы возбуждать интерес у прекрасных дам…
— Я вообще не называю себя поэтом.
— Ах да, ещё он любит кокетничать.
— Нет, в самом деле, Всеволод, — продолжала Светлана, — я выношу вам строгое порицание, так и знайте! И предъявляю ультиматум! До вечера вы должны сочинить хотя бы миниатюру! Иначе я очень на вас обижусь!
— Ну вот, теперь он точно сбежит.
— А вы, Эдгар, перестаньте недооценивать друга! Он не сбежит, он смелый…
— Слиняет, смоется, драпанёт…
— Задам стрекача, — подытожил я, — и вам будет очень стыдно.
— А вот и не будет! — засмеялась она. — Мы толстокожие и нечуткие!
Светлана жила одна. Родители, потомственные дворяне, умерли несколько лет назад. Завидной невестой для здешних аристократов она не стала — слишком скромен был капитал, доставшийся ей в наследство. Впрочем, известность в городе она приобрела всё равно, хоть и в несколько ином качестве.
Продолжая чаёвничать, мы услышали звонок у входной двери.
— Кстати, — сообщила хозяйка, — к нам сейчас присоединится одна юная интереснейшая особа.
— Ах, моя светлая, — провозгласил Эдгар, — вы же прекрасно знаете — никто для меня не сравнится с вами! Никакие новые гостьи! Пусть они приходит хоть по одной, хоть по двое, хоть целыми табунами…
— Отарами, — вставил я.
Светлана погрозила нам пальцем и поднялась, чтобы встретить барышню, которую слуга провёл на веранду:
— Елизавета, я очень рада, что вы меня навестили! Проходите, прошу вас, и не стесняйтесь! И нас тут совершенно по-свойски, без церемоний…
Мы с приятелем тоже встали. Хозяйка называла фамилии, а я разглядывал новоприбывшую — блондинку лет, пожалуй, семнадцати. Фигура её меня не особенно впечатлила, барышня была просто не в моём вкусе — слишком худенькая, угловатая как подросток. Разве что ножки, длинные и образцово-стройные, были на загляденье. Лицо — породистое, с высокими скулами, глаза — миндалевидные, серые…
Да, глаза.
В них таилось нечто особенное — то ли манящее, то ли, наоборот, пугающее и чуждое. Отблеск той самой тайны, которая должна была в скором времени перевернуть мою жизнь. Наши взгляды скрестились, и…
— Всеволод, между прочим, у нас поэт, — наябедничала Светлана. — Молодой, но уже довольно известный!
— В чрезвычайно узких кругах, — уточнил Эдгар.
Я подтащил из угла веранды кресло-плетёнку с ротанговым изящным каркасом, Елизавета благодарно кивнула. Хозяйка не умолкала:
— Мы как раз беседовали о творчестве. Допытывались у Всеволода, когда он порадует нас новыми волшебными рифмами…
— Света, — сказал я, — ну что вы, право? Я чувствую себя глупо.
— Я бы тоже послушала, — призналась новая гостья. — Волшебные рифмы, в смысле. Так когда же они появятся, Всеволод?