Послышались крики и проклятия, а потом с громким шумом вспыхнула смола. Столб пламени ударил из дымовой трубы, а пол и все его запасы сухих шишек и игл занялись моментально. В щели стали видны багровые отблески пламени. Человек, стоявший снаружи, отшвырнул цепи и ножные кандалы и бросился к двери, силясь отодвинуть брус, запиравший ее. Изнутри доносились отчаянные крики и глухие удары: люди, оказавшиеся в огненной ловушке, пытались открыть дверь. Но Мешак выдолбил специальную прорезь, в которую вошел брус, и аркан, который он крепко сжимал в кулаке, намертво удерживал его на месте.
А потом, пока Охотник на рабов всем телом налегал на дверь, Мешак отпустил аркан, так что его противнику удалось-таки поднять брус и распахнуть дверь настежь. Тотчас же пламя, охватившее к тому времени уже всю хижину, с гулким ревом рванулось наружу и поглотило его. Волна жара покатилась в сторону Мешака, опалила ему лицо и заставила поспешно нырнуть под мокрые листья тыкв, а когда он все-таки приподнял голову и, прикрывая глаза рукой, посмотрел в сторону хижины, то на мгновение на фоне открытой двери разглядел несколько силуэтов. Они ступали неуверенно, дергаясь, словно марионетки, а потом упали на колени. Их отчаянные крики заглушил дикий вопль, который издал Охотник на рабов. Он судорожно размахивал руками, пытаясь сбить пламя и выбраться из огня, но уже не видел, в какую сторону должен бежать, чтобы спастись. Ослепленный и горящий, словно факел, он кружился на одном месте, пока наконец не споткнулся о валявшиеся на земле цепи и не рухнул посреди двора Мешака.
Мешак же лежал, уткнувшись лицом в землю, чувствуя, как жар от горящей хижины припекает ему спину. Когда же языки пламени опали, а жар немного ослабел, он выбрался из своего укрытия и приблизился к обугленной фигуре на земле. Охотник на рабов был еще жив, но жить ему оставалось недолго. Огонь начисто слизал кожу с его лица, так что обнажились кости; в черном провале рта виднелись зубы; сам же он, агонизируя, издавал какое-то нечеловеческое повизгивание. Мешак и не подумал облегчить его страдания, он просто стоял и смотрел.
– Теперь я свободен, – сообщил он ему таким тоном, словно они вели светскую беседу. – Поэтому я ненадолго составлю тебе компанию. Жаль, что тех рабов, которых ты поймал, нет здесь сейчас. – Он опустился на землю и стал ждать. Веки у Охотника на рабов сгорели, и потому он смотрел прямо на Мешака. Время от времени он издавал жуткие хлюпающие звуки, а потом умер.
В серых предрассветных сумерках, когда хижина превратилась в груду дымящихся бревен, Мешак наконец встал и потянулся. Он принес лопату и мешок, которые держал под рукой. Он собирался сложить все, что осталось от Охотника на рабов и его подручных, в мешок и закопать его в лесу, подальше от полей. Ему не хотелось, чтобы во время пахоты плуг наткнулся на их останки. Он не желал, чтобы их проклятый прах оказался на полях. А кандалы, цепи и то зло, что они принесли с собой, он закопает вместе с ними.
Правда, он не знал, как объяснить, откуда взялись лошади и седла, но он что-нибудь придумает. Ха, пять лошадей, несколько мушкетов, немного денег в одной из седельных сумок и даже вяленое мясо. Он швырнул его в мешок с останками. Кости обгорели лишь частично, а череп так и вообще был едва тронут пламенем. После недолгого раздумья он бросил в мешок монеты, присовокупив к ним и седельные сумки. Все это было злом, за исключением лошадей. По одной для каждого хозяйства. Лошади не могут быть злом.
Он принялся орудовать лопатой, думая о том, как объяснит случившееся. Де Марешали и Ванны придут в ужас, узнав, что его хижина сгорела, и станут с тревогой и озабоченностью расспрашивать, как это случилось. Ему придется сделать вид, будто он расстроен несчастным случаем, и сказать, что перекладывал пол, намереваясь залить щели смолой, но горшок с нею оказался слишком близко к открытому огню, и он и глазом не успел моргнуть, как тот вспыхнул. Он скажет, что ему еще повезло, что на время работы он догадался вынести тарелки, стол и табуретки в сарай, ведь он не хотел, чтобы София горевала о том, что такие славные вещи были уничтожены пожаром.
А новую хижину он построит чуть дальше. Он сделает ее просторнее и даже внесет в нее кое-какие усовершенствования. Он не смог сдержать улыбку. Похоже, он задержится здесь еще ненадолго.
Венера и Саския смотрели, как Кулли играет с годовалой Сюзанной, которая визжала от восторга, когда он крутил ее колесом вокруг себя. Она обожала Кулли.
– Я опять беременна, – призналась Венера. – Толстею понемногу. – Она похлопала себя по животу. – Я знаю, это снова будет девочка.
– Откуда тебе знать об этом? Вот родишь, тогда и узнаешь.
– Не знаю, откуда мне это известно, но я уверена, и все тут.
– Вечно ты твердишь, что знаешь все на свете! – проворчала Саския. – А вот того, что за нами придет Охотник на рабов, ты не знала.
