Танцы были в разгаре. Он стал пробираться сквозь толпу людей, которые, смеясь, с увлечением хлопали в ладоши, и вдруг изумленно отпрянул: на полянке отплясывали польку его отец и мать! Лицо у матери было бледное, покрытое испариной, и, хотя она смеялась, видно было, что она страшно конфузится, зато отец, казалось, забыл обо всем на свете... Бенедикт быстро отошел и спрятался в толпе. Но взрывы радостного звонкого смеха звучали так заразительно, что он не устоял и вернулся обратно.
Перед ним мелькнуло лицо Джоя: с робкой улыбкой, застывшей на его мордашке, тот глядел во все глаза на невиданное зрелище — его родители танцуют! А Бенедикт не решался смотреть на отца. Наверно, он пьян, думал мальчик. Ему казалось, что матери должно быть мучительно неловко из-за этого. Однако выражение откровенного, безудержного веселья, которое он раза два уловил на ее лице, сбивало его с толку. Неожиданно ему пришло в голову, что когда-то в молодости его родители были вот такими, как сейчас, и у него даже рот приоткрылся от удивления.
Полька продолжалась. Его отец, возбужденный, с разгоревшимся лицом, выхватил аккордеон у музыканта и заиграл сам. Все с восторгом ему зааплодировали. Круг расступился, и в центре остался один отец; он играл и продолжал плясать. Вдруг из толпы стремительно выскочил маленький Джой и тоже пустился в пляс. Он носился по кругу вслед за отцом, в точности копируя его движения. Джой неистово выбрасывал вперед ноги, скрестив на груди худенькие ручонки. Бенедикт улыбнулся ему — он так любил его в эту минуту! — но Джой вдруг шлепнулся с размаху на землю. Грянул хохот. Джой растерянно поднялся — наверное, он больно ударился — и подошел к Бенедикту; тот обнял его за плечи.
А отец все плясал. Он кружился на каблуках, подпрыгивал, приседал, снова кружился. И все это время его аккордеон, которому откуда-то издали вторил другой, ни разу не сбился с ритма!
Когда он наконец остановился, раздался гром рукоплесканий и новый взрыв хохота. Из гущи толпы, хлопая в ладоши, выступил отец Дар. Его густые волосы вздыбились, как чудовищная копна. «Неужели отец Дар тоже намерен танцевать?» — подумал Бенедикт, и сердце его упало, когда старый священник пошел вприсядку, с трудом поспевая за аккомпанементом. Лицо отца Дара пылало, на багровой шее налились жилы. Отец Бенедикта играл все быстрей и быстрей, с лукавой улыбкой, — все быстрей и быстрей плясал старый священник, а зрители хлопали в ладоши все громче и громче!
Оглушительно грянули последние аккорды — будто дерево свалилось, — музыка оборвалась, и отец Дар торжествующе помахал рукой. От аплодисментов и смеха фонарики качались из стороны в сторону. Старик обнял отца и что-то ему сказал, а отец расхохотался и потряс в воздухе аккордеоном. Они хлопали друг друга по плечу, смеялись и кивали. Кто-то поднес им по стакану вина; они выпили залпом, и лица их еще больше вспотели и стали ярко-красными, как глянцевитые, румяные яблоки. Но вот аккордеоны заиграли новую мелодию, отец и старый священник вернулись в круг. Зрители обступили их стеной. Воротничок у отца Дара оторвался и болтался поверх его черной сутаны. Сначала они, заложив руки за спину, не спеша прошлись друг против друга на каблуках. Потом отец с грозным видом проплясал несколько тактов, и старый священник передразнил его. Отец принял вызов и вдруг выкинул неожиданное коленце, к которому старый священник отнесся как бы с пренебрежением. И между ними началось бурное состязание, — словно подхваченные вихрем, они закружились, заплясали под все нарастающий одобрительный гул. Бумажные фонарики колыхались, как от порывов буйного ветра. Воротничок отца Дара совсем оторвался, упал на землю; его затоптали в пыли, но никто этого даже не заметил. Волосы старого священника развевались в бешеной пляске.
И в этот миг Бенедикт увидел лицо отца Брамбо: оно возникло с неумолимой четкостью среди хаоса звуков, красок и запахов. Мертвенно-бледное, оно выделялось как шрам на фоне этого празднества. Отец Брамбо не отрываясь смотрел на его отца и на старого священника, потом оглянулся на стоявших вокруг людей — в глазах его промелькнул ужас, он отпрянул и растворился в толпе.
Страдание и отчужденность с такой силой отразились на этом лице, что сердце Бенедикта больно сжалось от сочувствия. Вот такое же лицо было у молодого священника, когда Бенедикт с гордостью показывал ему в первый раз долину — его приход и пастырский вертоград... Бенедикту захотелось остановить музыку, броситься к отцу Брамбо и как-нибудь его утешить...
Но он стоял, не сдвинувшись с места, словно прикованный к чужому страданию, пока аккордеоны не умолкли.
Тогда отец Дар взобрался на скамью, которую сколотил отец Бенедикта, и крикнул:
— Замолчите-ка все! Тихо!
Ему пришлось прокричать это несколько раз, да еще прибавить какие-то смешные словацкие ругательства, вызвавшие удивленный смех женщин. Наконец наступила тишина. Он простер над толпой руки.
— Ну, как? Все уже раскошелились? — вскричал он.
И мальчишки хором ответили:
— Не-ет!
