– Вот твой подарок, Клотти, – проговорил старый гном. – Они советовали сделать статую твоего папаши, но ты уж прости, рожу его я видеть не могу. Хаймунд – плод нашего союза. Если кто-то и может нас снова соединить, то это он.
– Это прекрасно! – Клотильда разом воплотилась в Этом мире – кожа змей заблестела от огней, а платье зашелестело по пыльному полу. Она бросилась обнимать мужа, для чего ей пришлось опуститься на колени. А Бернар самодовольно шепнул друзьям:
– И не такие горы я покорял!
– Одди, дорогой, прости меня! – говорила горгона мужу. – Я была так несправедлива к тебе!
– Клотти! – отвечал гном, обнимая жену и тоже еле сдерживая слёзы. – Это ты меня прости, луковка. Я должен был поддержать тебя, а вместо этого покинул.
– Я люблю тебя, Одди!
– Ах, Клотти!
На древнелюдском слова «ихь либе дихь» – «я люблю тебя» – звучали возвышенно и прекрасно. И здесь, дорогой читатель, мы не можем не углубиться в чарующие хитросплетения языковых связей: сам вид гнома и людини, обнимающих друг друга и шепчущих ласковые слова, просит – нет, требует – этого.
Как и «друг», слово «любовь» не исконно орочье, поскольку в языке зеленокожих нет слов, обозначающих душевную близость. Оно пошло от древнелюдского «либе». Люди называют своих любимых «либлихь», эльфы – «мон-амур», а белки – «мрр-мрр». Орки же никого не любят, потому и слова такого у них нет. Когда у них начинается гон, грюнхауты просто трахают всё, что удастся схватить, оглушить или придушить. Эту ощутимую нехватку слов и имел в виду один поэт, когда писал, что любовь как акт лишена глагола.
Но мы отвлеклись! А тем временем идиллической сцене настал внезапный конец. Подняв глаза, полные сдержанных слёз, от плеча Оддбьорга, Клотильда вдруг увидела горельефы на стенах пещеры. Ордфрау резко отстранилась от мужа:
– Одди, а это что такое? – спросила она. – Это что, я?
– Да, любимая, – ответил старый скульптор, не чуя подвоха. – Тебе нравится?
– Нравится? Посмотри на это лицо. – Ордфрау помрачнела. – Где шрам, где змеи вместо волос? Где чешуя?! Я не вижу чешуи!
Ордфрау закрыла лицо руками, удаляясь в дальний тёмный угол. Муж её стоял растерянный и не знал, куда деваться.
– Но, Клотти, искусство требует не правды, а красоты… – наконец промямлил кюнстнер. О, какую роковую ошибку он допустил!
– Верно. Всё ради искусства… – В глазах Клотильды блеснула ярость.
Она забрала со стола внушительную кувалду и бросилась к ближайшему горельефу.
Бах! – осколки камня брызнули во все стороны. Бах! – Клотти снесла ещё одну свою голову! Разъярённая ордфрау била снова и снова, пока наконец не раскрошила своё изваяние в пыль.
Вспоминая бой со слугами, Бернар снял с плеча аркебузу, но мальтеорус положил руку на дуло, опуская его.
– Ганс, раз она держит молот, значит, пуля её сразит! – прошептал полуэльф.
– Нет…
– Ты никогда не любил меня такой, какая я есть! – пронзительно орала Клотильда, громя стены пещеры, изображавшие её. – Старый дурак! Ты всегда жил прошлым! Ты и сейчас живёшь прошлым!
О, горькая ирония: творения кюнстнера гибли под ударами его собственного инструмента. Гнев графини грохотал могучим громом, эхом бил по своду, а ненависть её, получив наконец волю, не знала предела! Старый гном смотрел на происходящее огромными глазами, разинув рот от ужаса и изумления.
– Это ты виноват во всём! – кричала Клотильда, круша красоту. – Ты, и только ты!
– Снова ты за старое?! – Оддбьорг тоже вскипел. – Как же я ненавижу эти твои сцены! С тобой невозможно жить! Каждое мгновенье тебя швыряет то в одну крайность, то в другую!
– Ганс, – шептал Бернар. – Они уже не помирятся, поверь! Надо стрелять сейчас, пока она…
– Нет! – яростно сипел эрудит, вцепившись в аркебузу.
– Ты предал меня! – Клотильда решила уничтожить буквально все изваяния в пещере. – Ты предал мой род! Ты ушёл из моего дома – нашего дома – в эту дыру! Ты столько раз приходил чинить чёртовы развалины – и ни разу не остался! Даже на его день рождения!
– Кто бы говорил! Как будто ты ко мне хоть раз пришла!
Пещера наполнилась каменной крошкой. Клотильда стояла в облаке серой взвеси и, тяжело дыша, с ненавистью смотрела на своего Одди.
– Ты холодное, бесчувственное чудовище! Посмотри, какой я стала! Это всё из-за тебя! Я отправляла к тебе путников, забредавших в долину, чтобы ты мог выстудить их души! Я обращала в камень тех, кто отказывался идти! Я поплатилась за это жизнью, когда те думкопфы пришли убивать «злобную горгону». И ты не можешь даже признать, что прежнюю меня не вернуть!
– Хватит, надоело! – взревел гном. – Больше не желаю тебя видеть!
Хозяйка долины закричала в бессильной злобе:
– Ах так! Будь по-твоему, больше не увидишь. Оддбьорг Бергхоф, граф фон Зерпентштайн, – снаружи пророкотал могучий гром, – я подаю на дворянский развод! Суд устроим в замке на закате. И принеси Хаймунду подарок, у него сегодня день рождения!
Оддбьорг ничего ей не ответил, хотя она явно ждала злой реплики. Его взгляд был холоден, безразличен, жесток. Он молча и спокойно снял с руки обручальный браслет из змеевика и кинул ей в знак развода – для ёрднура этого было достаточно.
