– Эх, дети, – горестно усмехнулся старик. – Думаете, я мучаю только его? Как бы не так. Я себя мучаю. Прошедшим свой путь Ёрд открывает дорогу в посмертье. Но я сбился с пути, навсегда потерял гармонию, спокойствие. И сколько бы я ни медитировал, сколько бы каменных башен я ни слагал, сколько бы ни слушал твердь, я не слышу Ёрда. Нет во мне мира. И такому дураку, как я, остаётся лишь мучать себя и всех, кто попадёт под руку. Нет, девочка, уж лучше было вам не ходить сюда. Вам не спасти ни меня, ни Клотильду, ни Хаймунда – только себя погубите.
– Мы правда безумцы, – сказала Нисса самой себе, глядя на окаменевшего мертвеца, что изливал свою душу, перед тем как сожрать её собственную.
– Давай, что там нужно Гансу? – одёрнул её Бернар.
– Да… Да! Вскипяти снег. Нальём в бурдюки – сделаем грелки. Его надо укутать. Отвар ивовой коры с лауданумом… Пар из акациевого мёда… Будь ты проклят, дьофуль.
– Я давно проклят. Прости. Я бы сам хотел это всё прекратить ещё триста лет назад.
– А если вы помиритесь с Клотильдой? – оторвался Бернар от очага, в котором уже пылала кипа трута – высушенного древесного гриба. Мороз потихоньку уступал место живительному теплу.
– Её ничто не переубедит, поверьте.
– А как же статуя её отца? Мы притащили этот чёртов камень!
– Да вряд ли… Что изменит одна статуя?
– Тут весь зал в статуях! – воскликнул сокрушённо Бернар. – Ни одна демизель не устоит! Она растает, как свечка!
– Ты не знаешь Клотти. И это неважно. Она всё равно сюда не придёт. Она ни разу не пришла.
Бернар зыркнул на старика с искренней злостью. Да что за чёрт?! Сколько можно-то?! Но он нашёл в себе силы сдержаться и улыбнуться:
– Мы её приведём. Оставь это нам. А ты не морозь нас, а сделай статую… Сколько на неё нужно дней?
– Надо посмотреть на камень, подумать… – проговорил ваятель, подбирая с пола шапку и направляясь к выходу. – Думаю, к утру будет готово.
– Любопытно посмотреть, – с сомнением протянула гнома.
Оддбьорг притронулся к камню ладонями. Он долго его щупал, гладил, постукивал молоточком, а порой просто разглядывал – кюнстнер проникал умом в его плоть, пронизанную змеевидными жилками. Он мыслил его неторопливую, невозмутимую сущность. Так он провёл всю ночь.
Мальтеорус тем временем сгорал от лихорадки. Бернар и Нисса спали попеременно, ухаживая за ним: отпаивали отварами, кутали в спальный мешок, из которого эрудит в бреду пытался спастись, и следили за очагом, еле гревшим их в трёхсотлетней мерзлоте.
Алхимица произнесла не одну молитву, упрашивая Хютера очистить тело Ганса от хвори, но понимала, что во мраке ночи Солнцеликий бессилен помочь. Оставалось лишь надеяться, что Ганс протянет до рассвета.
Счастье есть материя наиболее хрупкая, потому супругам следует денно и нощно трудиться в заботе друг о друге, дабы ненароком его не разбить.
Ганс очнулся в кромешном пещерном мраке и сразу понял, что нужно бежать. Ярла вейдхеллей тянула за ним свои хитиновые лапы. Но чем отчаяннее магус пытался увернуться, тем отчётливее осознавал, что не может двинуться с места. Силясь понять, что мешает ему убежать, эрудит осмотрел себя. Ну конечно! Он угодил в гигантскую паутину.
Ярла вейдхеллей подползала. Только тут Ганс ясно увидел, что это никакая не ярла, а Нисса, которую он своим опусом превратил в гигантского жука. Верхняя часть туловища была гномьей, но постепенно переходила в насекомое брюшко с шестью лапами.
– Ну и дурак же ты, Ганс! – прошипела алхимица.
Впереди появилась большая тёмная фигура. Три членистых ноги, бочкообразное туловище без головы – это был Вмятина, исковерканный подгорными тараканами и камнепадом. Он занёс над Гансом свой молот:
– У тебя нет задачи, Ганс! – прогудел автоматон.
Размахнувшись, Вмятина ударил молотом. Сверху с грохотом посыпались камни, и мальтеоруса погребло под завалом. Тьма стала ещё непроглядней, к тому же было нечем дышать. Тяжесть обвала давила на тощее тело и грозилась вот-вот превратить его в липкое пюре из плоти, костей и гуморов.
Отчаянно пытаясь вдохнуть, Ганс вдруг открыл глаза в постели в своей детской комнате. Где-то справа горел камин. У кровати, сложив руки на коленях, сидела мама.
– Проснулся, зайчонок? – спросила она, мягко улыбнувшись.
– Ма… ма… – проговорил Ганс слабым голосом.
– Тс-с! – Она приложила палец ко рту. – Не говори ничего. Не напрягайся, ты же болеешь. Дай проверю лоб.
Рука матери, морщинистая и когтистая, потянулась к Гансу – но не ко лбу, а к горлу. Она вцепилась в его кадык, силясь его раздавить. Лицо женщины исказила ненависть. Глаза сделались абсолютно белыми. Кожа сморщилась и покрылась струпьями. Да это же драуг!
– Ну и дурак же ты, Ганс! – шипела мать.
